ПРОТИВОПОЛОЖНОСТИ…
Согласно мифу, лира была музыкальным инструментом Орфея, легендарного поэта и музыканта, способного очаровывать своей музыкой людей, животных и даже богов. После его трагической смерти Зевс поместил его лиру на небо, создав одноименное созвездие, в котором Вега — самая яркая звезда. Альтаир же — самая яркая звезда в созвездии Орла, священного животного Зевса, которое часто изображали рядом с ним и которое, по преданию, приносило ему молнии.
Тимос
Сердце колотится в груди, я слышу его грохот в ушах, пока прижимаю к себе тело Дейзи. Мне хочется отстраниться лишь для того, чтобы прижаться ухом к её груди и убедиться, что её сердце тоже сошло с ума, как и моё. Мне нужно знать, что мы чувствуем одно и то же.
— Ты хочешь, чтобы я ушла? — спрашивает она через мгновение, заставая меня врасплох.
— Ушла? — переспрашиваю я возмущенно.
— Да. Ну, раз уж мы закончили, может, больше нет необходимости…
Я притягиваю её к себе, не говоря ни слова, и устраиваю так, чтобы она лежала на боку, положив голову мне на грудь. Убираю её длинные светлые волосы, чтобы они не путались на шее и не мешали ей. Они рассыпаются по подушке, точно ослепительные солнечные лучи, и я пропускаю их сквозь пальцы, ласково поглаживая — просто чтобы отвлечься от вспышки гнева, которую вызвал её вопрос.
— Дейзи, то, что между нами, конечно, нельзя назвать «любовью», — шепчу я. — Но это и не просто плотские отношения, основанные на одном лишь физическом влечении. Ты не просто великолепное тело и идеальное лицо. Ты еще и блестящий ум, целый мир вещей, которые, к сожалению, никто никогда не хотел слушать. Ты должна начать это понимать. Я хочу, чтобы ты знала себе цену.
Её рука выводит воображаемые узоры на моей груди. Она удивляет меня, когда тянется, чтобы поцеловать мой скулу — прямо в то место, где у меня вытатуирован крест в честь отца. — Можно я расскажу тебе кое-что из астрономии?
Сердце в груди едва не лопается. Я ничего не смыслю в вещах, которые ей нравятся, но больше всего на свете я хочу слушать её рассказы, изо всех сил стараясь понять хотя бы малую часть.
— Конечно. Я слушаю.
— Ты когда-нибудь слышал о звездах Вега и Альтаир?
— Да, кажется, слышал.
— Есть легенда, в которой они главные герои. В Японии её до сих пор отмечают праздником Танабата седьмого июля. История гласит, что Орихимэ, молодая и искусная ткачиха, жила на берегу Млечного Пути — небесной реки, которая разделяет созвездия Альтаира и Веги. Она так усердно работала, что совсем забросила светскую жизнь, и у неё не было времени на любовь. Её отец, небесный император, обеспокоенный одиночеством дочери, решил устроить встречу с молодым пастухом по имени Хикобоси, который жил на противоположном берегу реки. Когда они встретились, то потеряли голову от любви друг к другу. Их страсть была так сильна, что они проводили вместе почти всё время. Это привело к тому, что они забросили свои небесные обязанности: Орихимэ перестала ткать, а Хикобоси позволил своим коровам бродить без присмотра. Император, рассерженный их поведением, решил наказать влюбленных, разделив их и заставив жить по разные стороны Млечного Пути.
Она вздыхает и на несколько секунд замолкает, барабаня кончиками пальцев по моей ключице.
— Однако император умел быть добрым и человечным. Его тронула печаль влюбленных, и он даровал им милость. Он решил, что если небо будет ясным и без дождя в ночь на седьмое июля, Орихимэ и Хикобоси смогут снова встретиться на мосту, свитом из крыльев сорок, которых называют «касасаги». Это магическое событие случается лишь раз в году, позволяя им побыть вместе всего одну ночь.
Я впитываю каждое её слово. Она рассказывает историю так талантливо, что в моей голове она предстает как четкая последовательность живых картин. — Продолжай.
— В Японии праздник Танабата отмечают весело и красочно. Люди пишут желания на полосках бумаги, которые называются «тандзаку», и вешают их на украшенные ветки бамбука, надеясь, что они исполнятся. Улицы наполняются представлениями, танцами, песнями и вкусной едой. Это время, когда люди объединяются, чтобы выразить любовь и надежду.
Я смотрю на шкаф перед собой и машинально поглаживаю Дейзи по обнаженной спине, задумавшись. — Ты пытаешься мне что-то сказать, Сириус? Хочешь, чтобы мы тайно встречались каждое седьмое июля?
Она смеется.
— Потому что я уверен: одного дня в году мне никогда не будет достаточно.
— Древние боги милосерднее Кроноса Лайвли. Он бы нам этого не позволил, — шепчет она.
Она права. Глубокая печаль окутывает моё сердце, как клетка из терновника, и каждый вдох царапает плоть шипами. — Я бы хотел и дальше узнавать тебя, Дейзи, — признаюсь я. — Когда моя служба телохранителем закончилась бы, я вернулся бы сюда просто как Тимос и попросил бы тебя рассказать мне обо всем, что придет тебе в голову. Я хотел узнать каждую твою грань, каждую мысль, из которой ты состоишь. Я хотел влюбиться в тебя. И хотел, чтобы ты влюбилась в меня.
— Тимос, прошу, не говори мне таких вещей за несколько часов до отъезда.
— Мы с тобой — оксюморон, — продолжаю я, игнорируя её просьбу. — Пары противоположностей, у которых, кажется, нет будущего. Ты — любовь, что усмиряет мой гнев; вода, что гасит мой огонь ярости и страданий. Ты — свет, озаряющий мою тьму. Солнце, что высушивает мой дождь. Шум, заполняющий мою тоскливую тишину. Сладость, дарующая наслаждение моему горькому языку. Ты — белый цвет, слияние всех цветов спектра, что восполняет мой черный — их полное отсутствие. Ты — вечность в жизни, которую я всегда считал ограниченной. Ты — будоражащая буря, встряхнувшая мой покой. Ты — утешение моей боли. А еще ты — благословение, которое судьба даровала мне в жизни, полной проклятий. Врата Рая, открывшиеся после жизни, проведенной в Аду, — я чеканю каждое слово ей в самое ухо, чтобы убедиться, что она не пропустит ни слога. — Ты — приветствие, которое я не хотел бы превращать в прощание.
Дейзи молчит, и я боюсь, что переборщил, что она сбежит, напуганная моими словами. Но вместо этого она приподнимает голову, и наши взгляды сталкиваются. Большего не нужно: слеза катится по её коже и попадает ей в рот. Я ловлю её поцелуем. Даже её слезы вкусные. В ней всё прекрасно.
— Я не хочу, чтобы ты уходил, — шепчет она.
Я прижимаю её крепче, словно могу поглотить её и сделать частью своего тела. — Я не хочу уходить.
— Давай не будем спать до рассвета, — предлагает она тогда. — Не упустим ни единой минуты.
У меня вырывается смешок. — Ты уверена, что сможешь так долго не спать, Сириус?
Она с надеждой кивает, и я соглашаюсь.
— Тогда почему бы тебе не рассказать мне другие легенды о звездах? Или не поговорить об астрофизике?
Её лицо, если это вообще возможно, озаряется светом. Несмотря на печаль от нашей разлуки, моя просьба приносит ей ту самую радость, которую я сам же — пусть и косвенно — у неё отнял. Моя грудь раздувается от гордости.
И Дейзи снова начинает говорить о том, что увлекает её больше всего на свете. Вселенная, звезды, планеты и небесные явления. Когда она рассказывает мифы и легенды, я понимаю каждое слово. Когда переходит к более научным и специфическим фактам, я стараюсь изо всех сил. Она видит, что мне трудно, и объясняет всё заново, до бесконечности, меняя термины на более простые и понятные. Она ни разу не теряет терпения, а я — желания её слушать. Если бы время остановилось на этом моменте, я был бы счастлив.
Нет ничего более завораживающего, чем человек, увлеченно говорящий о своей страсти.
И Дейзи — самая чудесная женщина, к которой я когда-либо имел честь прикоснуться хотя бы взглядом. Боюсь представить, в каком состоянии я был бы сейчас, имей я возможность узнать её еще лучше. Я был бы влюблен без памяти. Сходил бы по ней с ума. Как оно и должно быть.
А может, я уже влюблен и просто пытаюсь обмануть собственный разум.
Дейзи рассказывает до тех пор, пока её болтовня не становится медленнее и неувереннее, перемежаясь всё более частыми зевками. Она вот-вот уснет. Пять утра, и её веки смыкаются сами собой.
Она это замечает и борется, чтобы остаться со мной. Я шепчу ей, что всё в порядке, что ей нужно поспать, но она протестует. Протестует, пока не просит меня заняться с ней любовью — но не так, как раньше. Нежно. Я укладываю её на спину и устраиваюсь между её ног. Мы делаем это снова, но на этот раз всё мягко. Это ощущается даже острее, чем прежде, если это вообще возможно.
Её стоны тихие, но полные страсти, они наполняют комнату, мои уши и моё сердце. Дейзи, по обыкновению, не сводит с меня глаз, и в них сияет такое прекрасное и чистое чувство, что от мысли об отъезде мне хочется плакать, как ребенку.
Она кончает первой, снова. Мне плевать на собственный финал. Выхожу из неё и принимаюсь целовать каждый сантиметр её кожи. Целую её, кажется, целую вечность. И когда понимаю, что она совсем выбилась из сил, возвращаюсь к ней и баюкаю в своих объятиях.
— Не уходи… — лепечет она.
Но время не на нашей стороне, оно не хочет дарить нам ни единой лишней минуты. Оно вцепилось когтями в ту, что могла бы стать женщиной всей моей жизни, и не отпускает, стремительно увлекая её в мир грез, прочь от меня.
Я его понимаю. Кто бы не захотел оставить такую, как она, только себе?
— Спокойной ночи, Сириус. — Целую её в губы.
Она хмурится. — Разбуди меня, прежде чем выйдешь из комнаты, пожалуйста.
Нет, это было бы слишком больно.
— Тимос… — пробует она снова. Если она еще раз попросит разбудить её, я могу и сдаться. — Я убеждена, что противоположности на самом деле идеально подходят друг другу, знаешь? — Она умолкает и зевает. — Думаю, мы двое идеально дополняем друг друга.
Я улыбаюсь, растроганный, и Дейзи засыпает у меня на руках. Не знаю, сколько времени я провожу, наблюдая за её сном, но будильник на тумбочке приковывает мой взгляд, когда до восьми утра остается меньше часа.
Мне пора.
Сползаю с кровати и одеваюсь. Сваливаю все вещи в сумку, с которой приехал, и закидываю её на плечо. У меня совсем мало времени, чтобы добраться до одного из катеров у пляжа и покинуть остров.
Краду у судьбы пять секунд и опускаюсь на колени у кровати. Дейзи спит беспробудным сном, едва слышно посапывая.
Целую её в лоб.
— Может быть, когда-нибудь и мы встретимся снова. Боги сжалятся и даруют нам день, как Веге и Альтаиру, — шепчу я.
Её веки едва заметно вздрагивают.
— Θα σε αγαπούσα με κάθε ίνα του σώματός μου (Tha se agapoúsa me káthe íνα tou sómatós mou), — бормочу я. — Я бы любил тебя каждой фиброй своего тела.
Поднимаюсь и отхожу. Решаю выйти через стеклянную дверь на террасу, чтобы не шуметь в коридоре и никого не разбудить.
На улице еще не жарко, свежий утренний воздух ударяет в лицо, покалывая кожу.
Затворяю за собой дверь, зажмурив глаза, пытаясь удержаться от того, чтобы взглянуть на неё в последний раз. Делаю два глубоких вдоха и шагаю вперед, собираясь спуститься по боковой лестнице — той самой короткой дороге, которую Дейзи показала мне когда-то.
Но не успеваю я сделать и шага, как чувствую, что не один. И я точно знаю, кто это ждет меня здесь, на террасе, сверля взглядом.
— Привет, — здороваюсь я первым. — Мне можно оборачиваться, или ты голый?
Гермес не отвечает. Тогда я поворачиваюсь. На нём футболка и баскетбольные шорты.
Невероятно. Значит, одежда у него всё-таки есть.
Выражение его лица суровое, и поначалу это вводит меня в ступор. Кажется, он на меня злится. Но с чего бы? Что я сделал не так?
— Что-то не то? — спрашиваю я.
Гермес продолжает молчать. Начинаю думать, что он лунатик.
Но тут он идет мне навстречу. Медленным, механическим шагом. Кулаки сжаты, руки опущены вдоль туловища.
Хочет меня ударить? Что ж, я позволю ему это сделать и даже притворюсь, что мне больно, — пусть порадуется.
Оказавшись в нескольких сантиметрах от меня, он вскидывает руки и обхватывает мою шею. Гермес Лайвли меня обнимает. Он не собирался меня избивать. Он просто хотел… крепко прижать меня к себе в знак привязанности.
Я хлопаю его по спине, ошарашенный происходящим. Почему он это делает? Я не заслужил его гнева, но и его нежности — тоже.
— Я знаю, что мы еще увидимся, Термос, — говорит он, всё еще сдавливая меня в своих удушающих объятиях. — Это еще не конец.
— Надеюсь, — бормочу я. — Хотя шансы невелики.
— Вы ведь потрахались, да?
— Не порть момент.
— Прости, прости.
Он сжимает меня еще сильнее. Еще чуть-чуть, и я разнюсь из-за этого голого идиота.
— Спасибо, что…
— Защищал твою сестру? Это был мой долг. И удовольствие.
Он издает невеселый смешок. — Спасибо за то, что сделал мою сестру счастливой. Пусть и ненадолго.