…И ПОДОБНЫЕ
Говорят, что Кронос после поражения от Зевса был не только заточен в Тартар, но и отправлен на Острова Блаженных — в место мира и изобилия. Здесь, согласно некоторым версиям, он стал справедливым и милосердным правителем, разительно отличающимся от того образа жестокого бога, пожирающего собственных детей.
Афродита
Прошло почти четыре дня с тех пор, как уехал Тимос.
Он не разбудил меня, чтобы попрощаться, как я просила. И, пожалуй, оно и к лучшему — я бы его не отпустила. У меня и в мыслях такого не было.
Я прочитала много книг в своей жизни, и вполне естественно, что мне попадалось немало таких, финал которых оставлял горький привкус. Обычно мне требуется несколько дней, чтобы смириться и принять это.
Время — штука такая: одновременно и враг, и друг.
И всё же история между мной и Тимосом — это не печальный исход уже завершенной книги. Это финал, который мне не нравится и который я хочу изменить. В конце концов, наша жизнь — единственная история, которую мы можем переписывать по своему усмотрению, даже если некоторые вещи предотвратить невозможно.
Я не смогла предотвратить его отъезд, это верно, но это не значит, что я ничего не могу сделать для нашего сближения.
Потерянную вещь не бросают — её ищут.
До Летнего Бала осталось всего несколько дней; сейчас поздний вечер, и солнце начинает свой спуск, готовясь встретиться с горизонтом и слиться с линией моря.
На мне элегантное платье, из тех, что нравятся отцу и в которых он хотел бы видеть нас всегда. Волосы уложены мягкими волнами, макияж безупречен, а губы выкрашены кроваво-красной помадой. Всё в порядке, как он и требует.
Когда я выхожу на террасу гостиной, я уже знаю, кого увижу на одном из ротанговых диванчиков среди мягких белых подушек.
Аполлон.
Он сидит с голым торсом, в спортивных штанах, волосы еще влажные — полагаю, после душа, — а на коленях у него акустическая гитара. Он бренчит незнакомый мне мотив, глядя на неподвижную водную гладь перед собой.
Он не смотрит на меня, но я знаю, что он чувствует мой приход. Об этом говорят напрягшееся тело и легкий, едва заметный вздрагивание. Он и глазом не ведет, ни на мгновение не переставая перебирать струны.
Я сажусь рядом с ним и устремляю взгляд на пляж.
— У тебя есть план, — говорит он.
Я улыбаюсь. Аполлон молчалив, постороннему может показаться, что он ни на что не обращает внимания или вечно скучает. В реальности же он замечает то, чего не видит никто другой. И умеет понимать тебя по одному лишь языку тела.
— У тебя есть план, — подтверждаю я.
— И это безумная идея.
— И это безумная идея.
Он наклоняет голову вперед, к инструменту, и длинная прядь волос падает ему на лицо, увлекая за собой капельку воды.
— И тебе нужно моё мнение, потому что ты знаешь, что я здесь самый умный.
— И мне нужно моё мнение, потому что ты самый спокойный и рациональный, — поправляю я.
Он замирает и освобождает руку, чтобы легонько щелкнуть меня по носу.
Физический контакт — не его конёк. Редко можно увидеть, чтобы Аполлон Лайвли к кому-то прикасался; он делает это только с теми, кого действительно любит. А таких немного.
До того как мы попали в Йель, мы, братья и сестры, не играли в эти игры и были более общительными. Бывало, заводили друзей среди одноклассников, с кем-то встречались.
Но не Аполлон. Он ни с кем не разговаривал. Никого не подпускал к себе. Был только с нами, и всё. Он интроверт, недоверчивый, немного грубоватый и холодный. Иногда он показывает и другую сторону — уверенную, защищающую. У него притягательная личность, но он редко раскрывает её до конца даже нам.
Возможно, он считает, что не может нравиться окружающим, и его это вполне устраивает. Он не из тех, кто ищет всеобщего одобрения.
— Аффи, я, пожалуй, не хочу знать твой план, — шепчет он спустя какое-то время. — Потому что я помешаю тебе его осуществить, если он будет опасен для тебя.
— Он опасен, но он сделает меня счастливой.
Две зеленые радужки пригвождают меня к месту. — Твоя безопасность превыше всего, извини. Если ищешь того, кто поставит на первое место твоё счастье, иди к Гермесу. Если хочешь того, кто уравновесит и то, и другое, — к Хайдесу. А если хочешь того, кто поддержит тебя просто потому, что сам без башни… к Афине.
Идеальный анализ нашей семьи.
Я откидываюсь на спинку диванчика. — У меня нет других вариантов.
— Ты влюблена в него? — шепчет он. Имя называть не нужно.
— Честно — не знаю. Но факт остается фактом: я не могу вынести его отсутствия ни днем больше. На самом деле, его присутствие заставило меня понять, что я больше не могу выносить очень многих вещей, Аполлон, — признаюсь я. — И теперь, когда его нет, они все давят на меня так сильно, что иногда кажется — я задыхаюсь.
— Если твои чувства к нему всё еще так слабы, лучше похорони их и беги. — Жесткость его слов диссонирует с тем нежным тоном, которым он их произносит. — Связи с людьми не из нашего мира опасны. Роскошь, которую мы не можем себе позволить.
— Поэтому ты всегда держишься ото всех подальше?
Он пожимает плечами и берет на гитаре случайную ноту. Она звучит печально. — У меня была всего одна подруга во всей моей жизни, еще до того, как меня усыновили. Она научила меня ни к кому не привязываться, потому что жизнь отнимает каждую крупицу красоты, которую дает.
Это заставляет меня навострить уши; я внезапно отвлекаюсь от своего плана, заинтригованная тем, что ничего не знала об этой истории. — Кто это был?
— Теперь это неважно. Я не видел её годами и не думаю, что когда-нибудь увижу снова, — отмахивается он, и я понимаю, что больше он ничего не скажет. Аполлон такой. Если он решил о чем-то молчать, он унесет это в могилу.
— Ну… — я шутливо толкаю его плечом, чтобы разрядить обстановку. — Мы — это нечто прекрасное. Мы, твои братья и сестры. И мы всё еще вместе, вот уже сколько лет. Семья — это то, что остается всегда, несмотря ни на что. По крайней мере, так должно быть.
Непроизвольным жестом его рука тянется к кулону на шее. Такому же, какой подарили мне и Герму на день рождения: А3Х2. Наши инициалы. Афина, Аполлон, Афродита, Хайдес, Гермес. Я делаю то же самое, и прикосновение к простому кусочку серебра заставляет меня улыбнуться.
— «Так должно быть», — повторяет он. — И всё же иногда у меня возникает чувство, что что-то рано или поздно нас разлучит.
Мне не нравятся эти разговоры, совсем. Какими бы логичными и рациональными они ни были — ведь в жизни ничто не вечно и всё обречено на гибель, — я не хочу их слушать.
Кладу руку ему на плечо и глажу его загорелую кожу. — В любом случае…
— Подумай хорошенько, прежде чем делать что-то опасное, — опережает он меня. Он собирается сказать что-то сентиментальное, потому что не может смотреть мне в глаза. — Если хочешь вернуть его… или что угодно, чего тебе не хватает, — действуй. Ты заслуживаешь этого больше, чем кто-либо другой в мире. Но будь осторожна, потому что этот мир слишком жесток к таким красивым людям, как ты.
У меня наворачиваются слезы. Я замираю, глядя на него. Даже не глядя — созерцая. Аполлон скрывает больше, чем показывает, и часть его всегда останется тайной даже для нас, его семьи.
Со вздохом я встаю на ноги. У меня есть план, который нужно довести до конца.
— Я предупреждаю тебя, а ты передашь этим сорвиголовам, нашим братьям. Не спускайтесь сразу к ужину. Мне нужно полчаса наедине с отцом.
Аполлон напрягается. Я вижу по его лицу намерение остановить меня или завести речь о том, чтобы я передумала. В конце концов он зажмуривается и вздыхает, борясь с самим собой. — Они меня убьют, когда узнают.
Афина, Гермес и Хайдес разозлятся на моё решение пойти против Кроноса Лайвли без их поддержки. Мы с Аполлоном прекрасно понимаем, почему я так выбрала. Они тоже это поймут, просто не смогут осознать это сразу. Впутывать их — значит подставить под ярость отца и заставить их физически страдать из-за меня.
— А теперь иди, пока я не передумал и не привязал тебя где-нибудь.
Я направляюсь к стеклянной двери гостиной, и когда переступаю порог, Аполлон снова начинает играть. Громче, чем прежде. Я задерживаюсь на мгновение, просто чтобы послушать. Он всегда был невероятно талантлив: гитара — его инструмент, но он также умеет играть на скрипке, барабанах, басу, укулеле и арфе. Маленький музыкальный гений. Маленький гений во всём, если честно.
С нотами песни в голове я пересекаю гостиную виллы и иду к большим дверям столовой. Кронос всегда приходит первым, мы все это знаем. Но сегодня первой буду я. Моё маленькое послание ему: всё должно измениться.
Зал пуст, но стол уже накрыт: на белой скатерти стоят два букета цветов. Графины с водой наполнены, стоят три бутылки вина. Белоснежные фарфоровые тарелки расставлены по своим местам.
Я сажусь во главе стола — на место, которое принадлежит отцу. Закидываю ногу на ногу и жду, покачивая ступней в попытке успокоиться.
Наблюдаю за стрелками настенных часов, слушаю тиканье секунда за секундой, пока не проходит пять минут и двери передо мной не распахиваются.
Входит Кронос в своем неизменном элегантном костюме. Он замечает меня сразу и замирает, нахмурившись. Его янтарные глаза сканируют всю мою фигуру.
— Афродита, — приветствует он осторожно. — Что ты уже здесь делаешь?
Он бросает взгляд на часы. Ровно восемь. Обычно мы, дети, приходим к восьми тридцати. Мать — на десять минут раньше.
Указываю на одно из мест, предназначенных для нас. — Присаживайся. Нам нужно поговорить.
Бесполезно говорить дежурные фразы, потому что я точно знаю, откуда во мне взялась смелость вести себя так. Тимос. Это его слова эхом звучат в моей голове все те дни, что я вынашивала этот план и привожу его в исполнение сейчас.
Отец смотрит на меня с подозрением; я знаю, что он хочет возразить, но что-то во мне заставляет его подчиниться — впервые. Он садится так, чтобы смотреть мне прямо в лицо, и берет со стола нож, вертя его в руках как безобидную игрушку.
— Итак, чего ты хочешь?
— Я хочу всего три вещи.
Он улыбается. — Слушаю.
— Во-первых…
— Чтобы я снова нанял Тимоса? Женский ум так предсказуем, — перебивает он.
Я резко стискиваю зубы. — Во-первых: отказаться от изучения психологии и начать в сентябре курс астрофизики в Йеле.
— Нет. Вторая?
— Чтобы Тимоса наняли снова и он немедленно вернулся сюда с прибавкой в двести тысяч долларов.
— Забудь. Третья? Надеюсь, она чуть более реалистична. Верь или нет, но мне не нравится не потакать желаниям своих детей.
— Я хочу такого же достоинства, как у моих братьев. Я больше не буду участвовать в тех унизительных играх в приватной зоне моего клуба. С меня хватит роли «маленькой принцессы». Меня больше не будут воспринимать как стереотипную женщину, неспособную на свободу. Я не проведу ни секунды больше с Мин Джуном, парнем, которого ты представил мне как Гефеста. И…
Отец машет свободной рукой, словно отгоняя назойливый звук моих слов. — Афродита, у меня нет времени на этот бред.
— Это не бред. Я хочу изучать астрофизику, я хочу, чтобы Тимос вернулся, и я хочу свободы от твоего сексистского и невежественного видения, — чеканю я каждое слово сквозь зубы. Моя ярость переливается через край, как вода из переполненной чаши, которую продолжают наполнять.
Он снова качает головой. — Нет.
— Я так и знала, что ты это скажешь, — спокойно соглашаюсь я. Пора запускать план. — Давай превратим это в игру. В одну из тех, что тебе так нравятся, а?
Кронос выпрямляется на стуле, заинтригованный моим неожиданным предложением. Он верит, что я способна только танцевать перед незнакомцами в вип-ложе; для него я — карта, которая уже бита. Он понятия не имеет о её истинной ценности и на что она способна.
— Афродита.
Из потайного кармана платья я достаю револьвер. Отец округляет глаза и пытается что-то сказать, но я опережаю его: — В барабане пистолета шесть гнезд для патронов, как ты, полагаю, знаешь. Пять из них пусты. Там всего одна пуля. Мы будем играть в русскую рулетку, пока ты не скажешь «да» всем моим требованиям.
Одним резким движением прокручиваю барабан. Кронос вскакивает, всё еще сжимая нож в пальцах. — Афродита! — гремит он тем самым тоном, который использует, когда действительно в ярости.
Обычно это меня пугало; теперь же его нервозность доставляет мне удовлетворение.
— Чуть не забыла, — предупреждаю я. — Я не буду крутить барабан после каждого выстрела. Шанс умереть будет расти с каждым нажатием на курок.
— Очень смешно, Афродита. А теперь убери это, это не игрушка.
Направляю пистолет на него. — Сядь, или я выстрелю.
Он ухмыляется. — Ты никогда этого не сделаешь.
Я целюсь, как могу, ему в живот и нажимаю на курок. Механизм срабатывает, но ничего не происходит. Пуля не попала в ствол. Он делает шаг назад, испуганный. — Мне продолжать? Садись, отец, если тебе дорога жизнь.
— Но…
— Садись, — приказываю я снова.
Медленно он опускается обратно на стул. Он становится всё бледнее. — Не заставляй меня смотреть, как ты умираешь.
— Ты бы предпочел меня мертвой? Тебе приятнее видеть меня в гробу, чем в Йеле на астрофизике? Или видеть Тимоса здесь? Или не заставлять меня торговать своим телом, чтобы обогащать твой игровой зал?
Его рука сжимает лезвие ножа так сильно, что струйка крови начинает течь по коже, падая мелкими каплями на безупречную скатерть. Он разжимает руку механическим жестом. Порез кажется глубоким, хотя лицо его спокойно.
— Я хочу изучать астрофизику, — повторяю я.
— Нет. Это не для тебя. Это не…
Я приставляю револьвер к виску. Он кричит. Я нажимаю на курок. Выстрел уходит в пустоту, но я вздрагиваю, будто раненая, и хмурюсь. Сердце бьется так быстро, что я не могу разобрать отдельные удары — они сливаются в безумный, хаотичный ритм. Я могу умереть от инфаркта.
— Тимос возвращается. Немедленно.
Он не говорит «нет» вслух, но его глаза красноречивее слов. Он шумно выдыхает через нос и зажмуривается; окровавленной рукой массирует висок, не заботясь о том, что пачкает дорогую одежду. — Этот человек трогал тебя!
— Потому что я сама этого хотела, — защищаю я его. — Тимос трогал меня, потому что я его попросила. Он никогда не попирал мою свободу, в отличие от тебя. Я этого хотела. Всего, что случилось, и каждый раз, когда это случалось.
От ярости я нажимаю на курок еще раз. Снова пусто.
Он бьет кулаком по столу, заставляя приборы подскочить. — У тебя осталось всего два верных шанса, Афродита. На этом этапе сказать тебе «нет» еще проще. Ты не пойдешь до конца, ты не настолько глупа.
Еще одна вспышка гнева заставляет меня снова нажать на курок. И снова я жива. Но отец выглядит так, будто это он сейчас умрет от разрыва сердца. Если бы я не помнила наизусть каждое слово, что он бросал мне все эти годы, я бы растрогалась тем ужасом, который он испытывает при мысли о моей потере.
— Почему, если это делаю я — это глупость, а если кто-то из братьев — это смелость и достоинство твоего одобрения? — восклицаю я. Я держу пистолет у виска, рука неистово дрожит. — Я такая же, как они! И если я в чем-то отстаю, то только потому, что им ты позволил учиться, а мне — нет! Я тоже могу бороться. Я тоже могу защищаться. Я тоже могу вести умные игры. Мне неинтересно жить только на ренту, мне неинтересно выйти замуж и нарожать двадцать детей. Я хочу свою жизнь, я хочу всё, что она может мне дать! Я хочу вкалывать, хочу сиять, хочу делать карьеру, хочу внести свой вклад в этот мир — так же, как я хочу и любви, и брака, и всех этих легкомысленных, необязательных вещей. Тебе ясно, или всё действительно должно закончиться пулей в моей голове?
Кронос молчит. Я знаю, что он не пропустил ни единого слога из моей речи. У меня осталось всего два выстрела. Один — смертельный, один — пустой. Не знаю, какой выпадет первым.
— Астрофизика, — чеканю я. — Тимос с прибавкой в триста тысяч…
— Ты говорила двести.
Я улыбаюсь. — Я передумала. И если ты еще раз перебьешь меня, подниму до пятисот.
Я смотрю на него в упор, вызывая сказать что-то еще, но он сжимает губы в линию и кивает, чтобы я закончила.
И я начинаю сначала. — Астрофизика. Тимос здесь, с прибавкой в триста тысяч долларов. Равное достоинство с моими братьями.
— А если я скажу «нет»?
Я едва шевелю указательным пальцем на спусковом крючке, приковывая его взгляд к этой точке. Кронос дергается вперед, не смея подойти ближе — должно быть, боится, что подтолкнет меня нажать на самом деле. — У меня осталось всего две попытки, отец. Хочешь рискнуть? Рискнуть всем, лишь бы ничего мне не давать, или предоставить мне эти простые и легкие вещи и оставить при себе пятерых детей?
Его губы быстро шевелятся. Он выплевывает череду тихих проклятий, я улавливаю лишь некоторые, но они довольно грязные. Секунды идут, ладони потеют, и я боюсь, что он скажет мне рискнуть. Или хуже того — что его ловкость позволит ему выхватить оружие и перевернуть ситуацию. Если он закончит мою игру вот так, это станет моим окончательным унижением.
— Неужели ты так мало ценишь свою жизнь, Афродита? — шепчет он в жалкой попытке манипуляции.
— Напротив: я ценю её так высоко, что предпочла бы умереть, чем оставаться твоей рабыней. Я хочу жить так, как решу сама.
Его кадык дергается.
Он сейчас сдастся?
Я сейчас проиграю?
— Дай нашей сестре то, что она хочет, — раздается другой голос.
Мужской. Знакомый. Мой брат Аполлон.
Он стоит впереди всех. За его спиной, всего в нескольких сантиметрах — Гермес, Афина и Хайдес. Их лица так же напряжены, как и тела, застывшие в защитных позах. Мои братья и сестра.
Люди, которых я люблю больше всех на свете.
В эти дни я часто думала о том, чтобы сбежать отсюда, найти Тимоса и попробовать начать жизнь заново. Я очень этого хотела и до сих пор хочу. Я бы отказалась от всех семейных денег и жила в бедности, лишь бы быть свободной. Единственное, что меня всегда удерживало — это мои братья. Без них меня нет, я не смогу жить. Нас не связывает кровь, но наши души неразрывно соединены, и наши жизни не могут разделиться.
Аполлон встречается со мной взглядом, и в суровости его лица проскальзывает нежность. — Прости, мне пришлось рассказать и им тоже.
— И правильно сделал, — говорит Герм, делая шаг вперед. — Тебе стоило нас предупредить. Долгое время мы говорили тебе терпеть отца вместо того, чтобы поощрять бороться. Мы никогда по-настоящему не защищали тебя, потому что верили, что это правильное решение. Ты заслуживала того, чтобы мы стояли рядом. Если бы мы это делали, ты бы сейчас не стояла здесь с чертовым револьвером у виска. Нам жаль.
У меня наворачиваются слезы. Я не хочу, чтобы другие сражались за меня, но только сейчас понимаю, как важна для меня их поддержка.
Афина лучезарно улыбается мне. — Хорошая игра, кстати. Верно, отец? — Она поворачивается к Кроносу. — Я считаю, что моя сестра так же умна, как и я. И если ты думаешь иначе, то дурак здесь ты.
Он тычет в неё указательным пальцем. — Не смей так со мной разговаривать, Афина! Я могу добраться до тебя в миг и…
Хайдес, Аполлон и Гермес загораживают её, окружая живым щитом. — И что тогда, отец? — подначивает его Хайдес. — Сначала тебе придется перешагнуть через наши трупы.
— Мне достаточно щелкнуть пальцами, и мои люди разделают вас на куски.
— Верно, но прежде чем они нас прикончат, возможно, кто-то из нас успеет сделать больно тебе, — вставляет Аполлон. — М-м? — добавляет он, когда отец не находит ответа.
И он слишком сильно нас любит, чтобы позволить своим людям хотя бы пальцем нас тронуть.
Я снова привлекаю внимание Кроноса к себе. — Два выстрела. Дай мне то, что я прошу, или я стреляю.
— Афродита.
— У тебя три секунды, — настаиваю я. — Раз…
— Я…
— Два… — Я крепче сжимаю пистолет.
Я уже собираюсь произнести «три», когда отец падает на колени на пол и кричит. Издает отчаянный, надрывный и долгий вопль, от которого его голос срывается на хрип.
Когда он умолкает, перед нашими широко раскрытыми глазами он выкрикивает: — Хорошо. Ты победила! Не стреляй.
— Поклянись. — Я не верю его слову. Он всегда был человеком, который держит обещания, но со мной он мог бы сделать исключение.
— Клянусь! Но…
Я навостряю уши. — Какое еще «но»? Никаких «но».
Он поднимает руки. — Ты можешь изучать астрофизику, но сначала закончишь психологию. Тебе осталось недолго. Я прошу тебя лишь не бросать путь, который ты начала. Ты ведь не из таких, верно, Афродита? Получи диплом психолога, и тогда сможешь поступить на астрофизику.
Я замираю. Теперь, когда он упомянул об этом, я понимаю, что он прав. Мне не нравится оставлять дела незавершенными. Психология, хоть и была запасным вариантом, мне нравится, и я не хочу сдаваться. Я иду с опережением программы, возможно, смогу защититься досрочно. Еще один год, может быть, а потом я займусь тем, что действительно люблю. А теперь, когда я об этом думаю, мне бы до смерти хотелось иметь дипломы в разных областях.
— Ладно, — шепчу я. Направляю пистолет в потолок и нажимаю на курок. Пуля вылетает с бешеной скоростью и впивается в стену.
Мне почти хочется смеяться.
Я бы умерла.
Я была на волосок от смерти, на самом деле.
Но вместо этого я жива. Сегодня я чувствую жизнь острее, чем когда-либо.
Я бросаю револьвер на пол, и отец не теряет ни секунды: он протягивает руку и забирает его.
Спустя мгновение братья уже обступают меня. Первыми меня сжимают руки Гермеса, моего близнеца. Его клубничный аромат, такой знакомый с самого детства, щекочет мне ноздри, и я вдыхаю его полной грудью.
— Ты сумасшедшая, — шепчет он мне на ухо. — Ты совсем без башни.
Пока я обнимаю его, встречаюсь взглядом с зелеными глазами Аполлона — он улыбается, сияя так, как я видела лишь считанные разы. — Это была по-настоящему безумная идея, но потрясающая. Я горжусь тобой.
Хайдес по-свойски обнимает его за плечи. — Мы гордимся тобой, Дейзи.
Как только он произносит моё настоящее имя, я вспоминаю, что не хватает еще одной детали. Мне недостаточно того, что Тимос приедет сюда. Я не могу ждать, пока Кронос прикажет связаться с ним и вернуть его на остров. В лучшем случае он будет здесь завтра утром. Я хочу поехать к нему, хочу увидеть, где он живет, познакомиться с его родителями и забрать его к себе.
Я не буду ждать, пока он вернется. Я сама за ним поеду.
— У тебя такое лицо, будто ты еще не закончила влипать в неприятности, — приводит меня в чувство Хайдес.
Я выглядываю из-за его фигуры. Отец пытается оттереть кровь с брюк своего костюма. Я много раз видела его в плохом настроении, но сегодня он превзошел сам себя.
— Дай мне адрес Тимоса, я еду к нему, — говорю я Кроносу.
Он тут же хмурится. — Что? Ты никуда не поедешь. Ты не отправишься на Крит. Можешь подождать, пока он сам вернется завтра днем.
— Я сказала, что хочу…
— А я сказал… — снова перебивает он.
Револьвера у меня больше нет. Хватаю первое, что попадается под руку: бокал из муранского стекла, сделанный на заказ в Венеции, штучная работа, которой, я знаю, отец дорожит. Швыряю его в стену в паре сантиметров от него. Предмет разлетается на тысячи осколков.
— Я поеду туда, куда мне, черт возьми, вздумается, — проясняю я раз и навсегда.
Разворачиваюсь и направляюсь к дверям. Едва выйдя, я отчетливо слышу голос Гермеса: — Обожаю, когда вы швыряетесь приборами, тарелками и бокалами.