…И БУДУЩЕЕ
Зевс решил отдать Афродиту в жены богу кузницы Гефесту, чтобы её очарование не разжигало войн между богами. Она была прекраснейшей на Олимпе, в отличие от своего нареченного — хромого и деформированного.
Афродита
Зал превратился в беспорядочное скопище голосов и тел. Гости обвиняют друг друга, кто-то кричит, другие бегут к краям танцпола, где темнее. Люди с автоматами — Палачи — разделяются. Одни остаются охранять центральную зону, другие расходятся, чтобы выудить тех, кто пытается спрятаться.
— Куда ты собрался бежать, Гамильтон? — визжит какая-то женщина. — Убейте его! Это точно он — вор! Стреляйте в него! — Она хватает его за руку, но он высвобождается, нанося ей сильный удар, от которого она падает на пол.
Один из Палачей дает несколько очередей в воздух, в потолок, пытаясь призвать к порядку эту толпу людей, теряющих голову всего через пять минут после начала игры.
— Ты за это заплатишь, Кронос! — орет мужчина лет семидесяти с седыми волосами, зачесанными назад. — Тебе это даром не пройдет! Прекрати эту проклятую игру!
Отец не реагирует. Он разводит руки, словно ленивый бог, взирающий на людей в их тщетной попытке изменить уже написанную им судьбу. — Разве вы не хотите выиграть миллион долларов? Найдите вора. У вас всё получится.
— Как мы должны его найти? Здесь как минимум пятьдесят человек! Не считая твоих сотрудников! — добавляет другой, темнокожий и бритый наголо. — Ты сумасшедший!
Я не могу вернуться на своё место. Я продолжаю стоять у двери, внутри клетки, прижав ладони к стеклу.
— Надо убить охрану и открыть дверь, — предлагает кто-то из глубины зала. — Вскроем клетку и убьем его, эту шлюху-жену и его гребаных приемышей-сирот!
Вот это — одна из тех вещей, которые никогда нельзя говорить Кроносу Лайвли. Он может стерпеть что угодно, кроме оскорблений в адрес своей семьи. Те, кто его знает, в курсе.
Лицо отца каменеет, становясь внезапно презрительным. Он подается вперед на троне и делает жест рукой. Один из вооруженных людей хватает виновного за капюшон мантии и швыряет его на пол. Удар затылком о покрытие настолько сильный, что убивает его на месте, но, чтобы избавиться от любых сомнений, Палач вскидывает автомат и безжалостно стреляет ему в голову. Я зажмуриваюсь и считаю до пяти, пока шум не стихает.
Меня тошнит.
— И к слову, — продолжает Кронос. — Вы не сможете открыть дверь. Она оснащена внутренним механизмом, который срабатывает только на мои отпечатки или отпечатки членов моей семьи.
Я опускаю взгляд на внутреннюю ручку. Там и вправду экран сканера. Я сжимаю кулаки и глубоко вдыхаю. Эта информация может мне пригодиться. Возможно, отец считает, что я недостаточно храбра, чтобы сбежать и броситься в толпу, но он ошибается.
Повернув голову налево, я встречаюсь взглядом с Эросом. Он в углу танцпола, в наручниках и с закованными лодыжками. На нём тоже красная мантия, но он не выглядит напуганным. Боюсь представить, что с ним делали в те дни, когда он был заперт. Смерть была бы милосерднее наказаний Кроноса.
Еще два алых плаща перемещаются влево, ныряя в темноту. Кронос реагирует на это лишь закатыванием глаз. Он щелкает пальцами и громко называет имя.
Через несколько секунд зал заливает ярким светом, как это обычно бывает во время балов. Темных зон больше нет, каждый угол виден как на ладони. У края танцпола толпится народ, пытающийся спрятаться. Там же стоят другие вооруженные люди, преграждая им путь.
— Кто-то из них наверняка вор, — предполагает Марсель, тот самый мужчина, которого отец упоминал раньше. — Зачем иначе убегать? Кто-то из них нашел чек и пошел прятаться. Остальные сделали это просто потому, что они глупые трусы, не способные соображать.
Он прав. Если у них нет других зацепок, чтобы найти виновного, стоит пойти по этому пути. Кто первым начал движение?
— Мы должны убить их всех, чтобы развеять сомнения, — заключает он.
Что?!
— Но там как минимум двадцать человек! — протестует женщина с рыжими локонами. — Мы не можем казнить их всех!
— Среди них точно вор, Аннализ, — обрывает её Марсель. — Поверь мне.
Гермес за моей спиной издает раздраженный звук. — И это говорит Марсель, который трахает четырех мужиков разом. Какое доверие, Марсель?
Остальные участники начинают поддаваться логике Марселя, и постепенно поднимается лес рук, голосующих за убийство тех двадцати, что пытались скрыться. Лишь трое из них пробуют бежать в последний раз, прежде чем их безжалостно хватают и выстраивают в ряд в центре танцпола.
Оказавшись под светом софитов, они стоят лицами к нам. Отец встает с трона и подходит к бронированному стеклу, прищуриваясь, будто пытаясь лучше разглядеть их лица. Он ищет среди них киллера? Почему? Он знает его личность, но не лицо. Что это, черт возьми, значит?
— Отец, прошу тебя, прекрати это, — умоляю я. — Мы узнаем, кто убийца, другим способом.
Он будто не слышит меня. Его выражение лица становится всё более разочарованным, он качает головой и издает досадливый звук. Жестом руки он отдает приказ покончить с ними.
Первое тело падает на пол раньше, чем я успеваю заметить момент выстрела. Один из Палачей проверяет карман и объявляет, что это был не вор. Когда очередь доходит до второго, я опускаю взгляд и вздрагиваю от звука выстрела.
Пальцы отца барабанят по стеклу в нарастающем, лихорадочном ритме. — Где же ты, черт возьми… — шипит он.
— Это бесполезно. Как ты надеешься найти человека, внешности которого не знаешь? — спрашиваю я его.
— Я не знаю его нынешней внешности, — поправляет он, давая новую зацепку. — Но, возможно, приложив усилия, я смогу сопоставить его со своим воспоминанием.
Я хватаю его за руку, заставляя посмотреть мне в глаза. Он не кажется раздраженным моим жестом. — А если его здесь нет? Если он упустил шанс явиться на бал? А если он придет завтра и убьет меня? Не давай умирать невинным. Ты еще можешь остановиться. Прошу тебя.
Он поднимает свободную руку, и казни прекращаются — как раз когда очередь дошла до третьего. Всё внимание приковано ко мне и отцу; он не сводит с меня глаз, и его выражение настолько загадочно, что он может сказать или сделать что угодно прямо сейчас.
Он сокращает дистанцию и наклоняет голову, опускаясь до моего уровня. — Никто не пробирается на мой остров и не угрожает моей семье. Никто не убивает мой персонал. Никто не смеет так насмехаться надо мной, Афродита. Киллер выйдет на свет сегодня ночью, и я сдеру с него кожу заживо, прежде чем обезглавить без жалости. Тебе ясно? Оставь при себе свои благопристойные речи и докажи, что ты — Лайвли!
Я стискиваю зубы. — Нет.
Он улыбается и придвигается еще ближе; я отступаю, но он тут же меня перехватывает. — Хочешь знать, у кого из моих дорогих друзей чек на миллион?
Я не отвечаю, зная, что он всё равно скажет.
Медленно он запускает руку под пиджак и вынимает из внутреннего кармана чек. Машет им у меня перед глазами. Миллион долларов. Вот он — уличающий предмет, из-за которого должны казнить вора и из-за которого должны выиграть Охотники.
Даже мои братья рядом с нами вскакивают со своих мест с потрясенными лицами.
Мать и глазом не ведет. Конечно, она всё знала. Но я умею искать слабости матери — те мелкие жесты, что выдают её. Смотрю на её руку, лежащую на подлокотнике трона. Пальцы едва заметно дрожат. Это почти неуловимое движение, но я его вижу. Единственный сигнал, указывающий на то, что Рея Лайвли в состоянии тревоги и сильного беспокойства.
— Я хотел отложить этот момент… — продолжает отец. — Я хотел увидеть лица всех осужденных прежде, чем их убьют, чтобы убедиться, что среди них нет того, кого я считаю киллером. Мне надоело. Мы продолжим игру.
— Что ты имеешь в виду? — Голос мой дрожит.
Не нужно обладать интеллектом Аполлона, чтобы понять, как продолжится охота.
Отец хватает меня за руку, кладет в неё чек и заставляет сжать пальцы вокруг него. Затем поднимает мою руку вверх, показывая гостям, что теперь Вор — это я.
— Отец! — вскрикиваю я.
— Ты что, творишь, черт возьми?! — орет на него Гермес.
Отец прикладывает палец к идентификационной панели, и охранник снаружи опускает ручку, открывая дверь.
Он хочет выбросить меня туда, в яму со львами. Хочет сделать из меня наживку.
Ужас вызывает новый приступ тошноты. Это невозможно. — Ты был готов убить половину присутствующих, чтобы найти киллера, а теперь бросаешь меня им на растерзание? — шиплю я.
Я отчаянно ищу взгляд матери. Она заставляет себя не смотреть на меня, держа подбородок высоко, а холодные глаза — устремленными на танцпол.
Мама? Мама, помоги мне. Матери ведь должны это делать, разве нет? Мама!
— Дочь моя, — шепчет Кронос мне на ухо. — Ты наживка, это правда, но никто тебя не тронет. Мы убьем их раньше, поверь мне. Киллер не позволит этой своре богатеев прикончить тебя, он хочет иметь честь сделать это сам.
Я быстро качаю головой и умоляю его взглядом. Во мне достаточно гордости, чтобы не просить об этом словами, и достаточно надежды на то, что он обретет рассудок и решит отступить.
— Господа! — кричит Кронос, чтобы остальные слышали его без микрофона. — Вот ваш вор. Хватит ли у вас смелости приговорить её к смерти?
Охранник снаружи хватает меня за запястье и пытается вытащить из клетки.
Краем глаза я вижу движение рядом. Гермес бросается на отца, намереваясь сделать бог знает что. Отец отталкивает его ударом кулака прямо в живот. Тело моего близнеца отлетает на один из стульев и заваливается на пол в неестественной позе. Афина тут же бросается к нему на помощь.
Аполлон и Хайдес — следующие, кто хочет бросить вызов отцу.
С ними он будет действовать жестко, я это уже знаю. Потому что Гермес не умеет драться, а Аполлон и Хайдес — умеют, и простым ударом их не вырубить. Им снова будет больно. И я не хочу, чтобы это было по моей вине.
Я перестаю сопротивляться и сама выхожу наружу, захлопывая за собой дверь. Я отвлекаю их от отца. Зеленые и серые глаза моих братьев расширяются; шок искажает их лица от моего решения.
Отец прав. Если я не хочу, чтобы погибли другие люди, я должна стать наживкой. Если киллер здесь, он вмешается. Если его здесь нет… это будет чертовски большая проблема, которую придется решать сегодня ночью и в ближайшие дни.
— Не смей! — Тимос вырастает перед нами и всаживает кулак прямо в лицо человеку, который вцепился в мою руку. Тот разжимает хватку, но он вдвое крупнее Тимоса и отвечает ударом, от которого мой телохранитель отлетает назад.
Их борьба бесполезна. Двое Палачей оказываются у меня за спиной раньше, чем я успеваю их услышать или увидеть. Они обхватывают мои предплечья и тащат к центру зала. Тимос кричит и пытается пробиться ко мне, но другой мужчина хватает его за горло и бьет локтем в спину.
— Стой и не сопротивляйся! — отчаянно требую я. — Не сопротивляйся!
Как будто Тимос мог подчиниться приказу не защищать и не оберегать меня. Он приподнимается, кашляя, но удар ногой в бок снова валит его на пол.
Его глаза встречаются с моими. Боль, застывшая в них, заставляет меня вспомнить его слова. Почему он предатель? Предатель не смотрит на тебя так и не дает избивать себя кому-то вдвое большему ради твоего спасения.
Когда меня дотаскивают до центра танцпола, друзья моего отца обступают меня, сохраняя при этом значительную дистанцию. Они изучают меня с неуверенностью. Их внимание переходит с моего лица на сжатый кулак, в котором я держу чек, насильно всунутый мне отцом.
— Мы не можем её убить, — нарушает тишину женщина с азиатскими чертами и длинными черными волосами, прямыми, как спагетти. — Если мы убьем дочь Кроноса Лайвли и выиграем игру, он всё равно заставит нас заплатить. Здесь невозможно победить.
— Давайте хотя бы попробуем, — возражает другой.
— Ты свихнулся? Лучше пуля из автомата в голову, чем быть растерзанным этим человеком.
— Ну, если он убьет нас в любом случае, то стоит хотя бы причинить ему боль, заставив смотреть на смерть дочери.
Я не свожу глаз с отца. Мы далеко друг от друга, но я знаю, что он отвечает мне тем же.
— Не убивайте её! — восклицает Тимос в нескольких метрах от меня. Громила отца прижимает его к полу, поставив ногу ему на спину и приставив дуло автомата к затылку.
— Ты тоже сдохнешь, ублюдок, — напоминает ему другой. — Какого хрена ты вякаешь?
— Если я встану и доберусь до тебя, я вырву тебе глазные яблоки и засуну их в задницу, — рычит Тимос.
Громила отца ухмыляется. — Я бы почти отпустил тебя, чтобы насладиться этим зрелищем.
Тогда вмешивается Марсель, указывая на Тимоса: — Давайте сначала убьем вот этого. Чтобы он нам не мешал.
— Нет! — выпаливаю я, не в силах сдержаться. Но никто меня не слушает, или кажется, что не слышит.
Отец изнутри клетки аплодирует. Медленно на его лице расплывается хитрая улыбка. — Вот теперь мы начинаем рассуждать здраво. Вы можете убить кого хотите, даже если это не вор. Главное, чтобы вор был мертв до того, как истекут тридцать минут.
Экран за его спиной показывает, что прошло двенадцать минут. Пошла тринадцатая. Я начинаю всерьез верить, что киллер не явится. Киллера здесь нет, и эта смертельная игра бесполезна.
— Итак, Кронос, — окликает его мужчина с сильным британским акцентом. — Что нам делать с твоей дочерью? Она — вор.
— Леонард, я уже объяснил правила игры. Вы должны отдать приказ Палачам, и они её убьют. Вы хотите получить деньги и свои жизни?
Хайдес и Аполлон срываются вперед, как фурии. Они открывают дверь клетки и выбегают на танцпол под раздраженным взглядом нашего отца — будто два пса сорвались с поводка. С краев зала четверо мужчин встают на их пути, не давая приблизиться ко мне.
Афина и Гермес появляются мгновением позже. Мой близнец выпячивает грудь и идет на одного из них. — Это моя сестра. Либо ты отойдешь, либо я начищу тебе рыло, — рычит он с налитыми кровью глазами.
Мужчина с автоматом на груди достает второе оружие. Снимает пистолет с предохранителя и приставляет его к виску моего брата.
Герм сглатывает, поднимая руки в знак капитуляции. — Ладно… Может, в этот раз я тебе ничего и не начищу…
— Убери это, — приказывает ему Афина; однако тон выдает её тревогу. — Убери эту гребаную пушку от моего брата. — Когда охранник подчиняется, она толкает Герма локтем. — Прекрати, ясно? Ни звука.
Я согласна с ней. Пытаюсь предостеречь его взглядом, но его голубые глаза влажные и полны боли. За меня. — Всё будет хорошо, — беззвучно шепчу я одними губами.
Моя история на этом не заканчивается. Всё не может так завершиться. Я должна узнать правду о Тимосе. Я должна изучать астрофизику. Я должна увидеть, как мои братья влюбляются. Я должна увидеть, как моя сестра становится матерью, о чем она всегда мечтала. Я должна увидеть, как сбываются мои мечты и мечты тех, кого я люблю. И я должна увидеть гроб своего отца, чтобы прожить остаток жизни спокойно.
У меня есть будущее, я вижу его каждый раз, когда мечтаю, каждый раз, когда закрываю глаза перед сном. Никто не может его у меня отнять.
Я глубоко вздыхаю. — Ну же. Убивайте меня.
Даже Палачи переглядываются, опасаясь подвоха, подстроенного Кроносом. В конце концов, кто им гарантирует, что он их потом не накажет? Кронос придумывает игры, выбирает правила и меняет их по своему усмотрению. Мы — Лайвли. Мы играем, чтобы другие проигрывали, мы играем, чтобы обманывать и унижать их. Мы всегда меняем правила.
— Сделаем это, — подтверждает Леонард.
— Сделаем это, — повторяет Марсель. В его языке тела чувствуется нерешительность. Это очевидно.
Кто-то еще присоединяется к ним, и лишь немногие выражают несогласие. Меньшинство. А меньшинство — как учила меня социальная психология — редко побеждает. Чтобы сделать это, оно должно аргументировать и доказать свою правоту, опираясь на прочный фундамент. Здесь никто не приводит аргументов, почему я не должна умирать. Они даже не пытаются, всё было бы бесполезно.
Игра заканчивается, если умирает вор. А вор — это я.
— Нет! — орет Тимос, его глубокий голос, кажется, заполняет весь зал.
Один из Палачей вырастает передо мной. Вместо автомата он достает пистолет и приближает его, пока холодное дуло не упирается мне в лоб. Даже он не уверен в том, что делает.
Я ищу глазами отца. Он наблюдает за сценой, положив руку на замок, готовый открыть дверь клетки. Вмешается ли он?
Ищу мать. Она тоже стоит на ногах, сложив руки у сердца. Всё кончено, я знаю, что она мне не поможет.
Братья пытаются прорваться ко мне. Гермес и Афина кричат отцу, чтобы он прекратил игру.
— Ну что, Кронос? Пойдешь до конца и останешься верен своей безумной традиции игр, или спасешь дочь, потому что у тебя не хватит духу? — подначивает его Марсель с усмешкой.
Кронос не отвечает.
Я смотрю прямо в черные глаза своего Палача. Он не хочет этого делать. Я тоже не хочу, чтобы он это делал.
— Стреляю на счет три, — предупреждает он; его голос дрожит, как и рука, сжимающая оружие.
Я киваю.
Гермес издает истошный вопль.
Тимос снова бросается в бой.
Начинается обратный отсчет. Я закрываю глаза.
Один.
Два.
Тр…
— Стойте!
Я открываю глаза. Отсчет окончен, но Палач не выстрелил. Он оглядывается по сторонам, как и все присутствующие.
— Стойте! — повторяет тот же голос.
Теперь он звучит ближе. Доносится из-за моей спины, точнее — из левого угла зала.
— Никто её не убьет. Никто из вас!
Фигура в капюшоне и красной мантии быстро идет сквозь толпу игроков, которые расступаются, давая ей дорогу. Отец уже вышел из клетки и подошел к моим братьям.
— Не двигайтесь, — приказывает Кронос. — Отойдите в сторону.
Пришелец замирает. — И ты тоже не приближайся.
Теперь я уверена. Это женский голос, очень хриплый и низкий.
Он останавливается. — Сними капюшон.
Незнакомка сбрасывает его резким жестом. По залу проносится ропот и вздохи ужаса.
Это девушка, да, но её лицо полностью изуродовано. Голубые глаза — единственное, что осталось нетронутым. Брови редкие, нос неправильной формы со срезанным кончиком. Рот — просто тонкая линия, кажется, у неё совсем нет губ. А густая копна светлых волос с челкой — явно парик.
— Я так и знал, что это ты, — говорит отец. Он удовлетворен, но в то же время испытывает отвращение.
— Кто она? — спрашиваю я.
Девушка медленно поворачивается и фокусирует взгляд на мне. Она сканирует моё тело с головы до ног столько раз, что мне становится не по себе. — Я — это ты.
Я хмурюсь. Я правильно расслышала?
Я — это ты.
Она улыбается, но в этой улыбке нет ни капли тепла. — Ты всё правильно поняла, Дейзи. Я — это ты. Я — Афродита.
— Ты потеряла это имя много лет назад, — прерывает её Кронос. — Гефест.