…И ОГОНЬ
Покровительница супружеских и романтических отношений, но в то же время и проституток: Афродите священны все формы физического и сексуального влечения. Именно она порождает сексуальную химию между двумя людьми, но она же становится причиной неприятия.
Афродита
Зона, отведенная под азартные игры, занимает больше половины острова. Тринадцать залов распределены равномерно, у каждого — своё собственное пространство.
Три из них имеют форму пирамиды, еще три — сферические, а остальные семь — прямоугольные. У каждого зала своя световая вывеска и свой цвет. Если смотреть с вершины нашей виллы, они создают захватывающую дух радугу огней. Здания соединены дорожками, украшенными деревьями, цветущими живыми изгородями и подсвеченными переходами, чтобы клиентам было проще ориентироваться.
Моё заведение называется «Сад наслаждений», и оно одно из тех, что имеют форму куба. Оно выстроено так, чтобы напоминать настоящий заколдованный сад, где правят удовольствие, красота и желание.
Внутри стоят колонны и арки в греческом стиле, вокруг которых вьется искусственный плющ и бутоны всех оттенков розового. Даже пол покрыт искусственной травой, но на ощупь она такая мягкая, что кажется настоящей.
Танцпол занимает самое большое и важное пространство. А по бокам, среди искусственных деревьев, расставлены столы из белого мрамора с золотыми прожилками.
Моя любимая часть заведения — небольшой алтарь в углу, состоящий из колонны, на которой покоится золотое яблоко. Заключенное в витрину, оно служит символом превосходства красоты Афродиты, которой, согласно мифу, Парис вручил яблоко раздора с надписью «прекраснейшей». Начало Троянской войны.
Когда я прибываю к девяти вечера под охраной Тимоса, даже за несколько метров я слышу гул людей в очереди у главного входа — они ждут, когда кто-нибудь из клиентов выйдет, чтобы занять их место.
Я веду Тимоса к задней части здания, указывая на служебный вход. Он молчит.
В течение дня он был довольно неразговорчив и просто следовал за мной как тень на расстоянии не более двух метров.
Пока мы идем по закрытой дорожке, окруженной изгородями и низкими деревьями, Тимос кладет руку мне на плечо, останавливая. Прежде чем я успеваю обернуться и спросить, в чем его проблема, он своей рукой отводит в сторону ветку дерева. Она была как раз на уровне моего лица, и если бы я продолжила идти, она бы прилетела мне прямо в лоб.
Он не двигается, выжидая. — Иди, — подгоняет он.
Я тихо благодарю его и иду дальше.
У входа двое дежурных вышибал вежливо приветствуют меня, и тот, что слева, придерживает дверь.
Оказавшись внутри, Тимос становится еще молчаливее, чем обычно — он слишком занят изучением обстановки.
Это приватная зона заведения, а также комната, где проходят мои личные игры. Входной билет стоит тридцать тысяч долларов, но если выиграешь — унесешь домой вдвое больше.
Здесь нет ничего лишнего, только самое необходимое. Белое кожаное кресло у стены и фальшивые греческие колонны, украшенные вьющимся плющом и розовыми пластиковыми цветочками, которые светятся. По бокам комнаты стоят два дивана под стать креслу и небольшой барный уголок — на этом всё.
— Что это за место?
— Зал для моих игр, — отвечаю я. Снимаю атласный халат и бросаю его на диван. — По правилам, я должна заставить признать…
Тимос меня не слушает. Его карие глаза несколько раз сканируют мою фигуру с головы до ног. Он прищуривается, будто его что-то ослепило. На мне платье, расшитое стразами Swarovski, и оно действительно может немного сиять.
Тимос подносит ладонь ко лбу, над глазами, будто защищаясь от солнца. — Боже правый, ты просто слепящий диско-шар.
Иногда он отбрасывает образ угрюмого типа, чтобы отпустить шуточку, и мне начинает казаться, что, может, он не такой уж козел, каким хочет казаться.
Я игнорирую его подколку. — Располагайся где хочешь. Если только не предпочтешь прогуляться по клубу, пока я готовлюсь.
— И речи быть не может. Убийца может быть здесь. — Он опускается на диван, при этом спина его остается идеально прямой.
— Уверен? — Я провожу руками по волосам, которые рассыпаются по спине длинными свободными волнами. — Мои танцовщицы очень красивы. Ты мог бы…
— Мне не интересно.
— Танцов…
— Танцоры тем более, — опережает он меня с досадой. — Мне нравятся женщины.
— Тогда почему бы тебе не пойти…
— Афродита. — Опять эта волынка. Видать, придется привыкать. — Я здесь, чтобы работать, как и ты. Хватит тратить время впустую.
Я понимаю, что по сути он прав, но почему он не может выражаться вежливо, не ведя себя как законченный подонок? Я шепчу «пошел к черту» одними губами и направляюсь к двери.
— Это уже второй раз за сегодня, когда ты бормочешь оскорбления под нос. И второй раз, когда я делаю вид, что ничего не слышу, и не делаю тебе замечаний. — Голос Тимоса у меня за спиной остер как бритва; я замираю на месте, сжав пальцами дверную ручку. — Если хочешь мне что-то сказать, делай это хотя бы вслух. Я бы это оценил.
Я считаю до десяти — ровно столько нужно, чтобы выкинуть его из головы и войти в образ, который я играю в своем клубе. Я натягиваю на лицо широкую улыбку и распахиваю дверь.
Здесь, снаружи, уже стоит очередь. Пьяные мужчины и женщины ждут возможности купить входной билет и получить пять минут наедине со мной.
Не хватает лишь одного человека, чтобы мы могли начать.
И этот человек как раз пробирается сквозь толпу с цветным коктейлем в руке. Он допивает его одним глотком, оставляет бокал на барной стойке и ускоряет шаг.
В нескольких метрах от очереди он машет рукой в воздухе, будто я могла его не заметить в этом фуксиевом костюме. Пиджак распахнут прямо на голое худощавое тело.
— Купидон здесь, леди и джентльмены! — кричит он, обращаясь к толпе разгоряченных клиентов.
Купидон — латинское имя Эроса.
Эрос — мой лучший друг. Парню двадцать шесть лет, он невысокого роста, с очень светлыми волосами и лицом пятнадцатилетнего подростка. Дерзкий и чересчур прямой, он один из тех людей, кому я доверяю больше всего на свете.
Помимо этого, он еще и сотрудник моих родителей. Из тех особенных сотрудников, что отказались от имен, данных при рождении, и решили стать частью грандиозного шоу, которое Кронос Лайвли ставит на этом острове.
Эрос должен был стать частью семьи. Его тоже нашли в приюте и подвергли испытанию в Лабиринте Минотавра — игре, которая помогает родителям понять, того ли ребенка они усыновляют.
Он вошел в лабиринт и дошел лишь до половины, после чего сбежал обратно, отказавшись от игры. Мой отец всё равно был впечатлен и предложил ему работу на Олимпе. Так происходит с теми, кто не прошел испытание лабиринтом, но всё же продемонстрировал зачатки интеллекта. И, прежде всего, с теми, кто выжил.
Я, Гермес и Эрос провели вместе много летних сезонов и пережили немало пьянок в этом клубе. Эрос — второй кровный брат, которого у меня не было, и я уверена, что для Герма он значит то же самое.
Эрос обнимает меня за плечи и целует в лоб, с силой вжимая губы в мою кожу — просто чтобы позлить.
— А вот и они, сегодняшние неудачники, — бормочет он, изучая людей в очереди у входа в приватную зону.
Его глаза блестят. Я всегда думала, что именно таким сыном мой отец гордился бы больше всего. Эрос живет ради того, чтобы видеть, как люди унижаются, и еще больше он обожает смеяться им в лицо, когда это происходит.
— Скольких примешь сегодня? — продолжает он.
— Минимум, установленный отцом. Пятерых. Я хочу сегодня развлечься и потанцевать в зале.
Он задумчиво кивает. — Я постараюсь выбрать самых худших, так будет веселее. — Его рука непроизвольно тянется к подкладке пиджака, где в потайном кармане спрятан нож.
— Дай мне пару минут, выпью разогревочный коктейль и вернусь, — предупреждаю я его.
Он рассеянно кивает, слишком занятый тем, что кружит вокруг клиентов, словно лев, изучающий добычу.
Я спешу к барной стойке, и, несмотря на толпу людей, ждущих свои заказы, Имерос, бармен «Сада наслаждений», мгновенно замечает меня и жестом велит всем расступиться.
В греческой мифологии Афродита была не единственной богиней, связанной с любовью. Имерос входит в младшую группу божеств, называемых «Эротами», и он воплощает безумное сексуальное желание, сопутствующее любви.
— Добрый вечер, шефиня, — приветствует Имерос, ослепительно улыбаясь. Его темная кожа лоснится от масла, а черные глаза подведены ярко-синим кайалом. — Как всё прошло? Где тот таинственный тип, с которым ты сегодня приехала, если верить слухам?
Он начинает готовить мой напиток, даже не глядя на то, что делает — настолько привык к моему обычному заказу: смесь персиковой водки и малинового сока. Это мой фаворит и мой персональный коктейль. Он носит моё имя: «Афродити».
— А, точно. Мой бодигард, — ворчу я. — Ну, знаешь, из-за этих убийств. Кронос Лайвли решил, что мне нужен цепной пес.
Имерос многозначительно ухмыляется. — Говорят, он просто загляденье. Где он? Познакомишь?
Я так и знала, что слухи о Тимосе разлетятся мгновенно. И точно так же знала, что никто не воспримет это всерьез, никто не станет беспокоиться об убийце, рыщущем по моему заведению.
Я осушаю бокал, который Имерос поставил передо мной, будто это бутылка воды после дня в пустыне, и стучу дном по стойке.
— Наверное, сидит в приватной зоне и проверяет, не слишком ли много в комнате углекислого газа. — Прежде чем он успевает ответить, я прощаюсь: — Увидимся позже.
Я протягиваю ему десятидолларовую купюру и быстро ухожу. Хоть я и владелица клуба, я всегда плачу своим сотрудникам и настаиваю, чтобы они клали деньги себе в карман как чаевые, а не в кассу.
Эроса снаружи уже нет, так что я делаю вывод: он уже нашел первого клиента и ушел вперед готовить зал. Я глубоко вздыхаю, кожей чувствуя взгляды тех, кто ждет в очереди, и вхожу в приватную зону.
Комната погружена в полумрак, и темнота дает мне еще несколько секунд, чтобы войти в образ чувственной Афродиты, чья единственная цель — очаровывать людей и заставлять их желать обладания ею.
Я встаю спиной к креслу, в котором сидит первый клиент. Щелкаю пальцами — это наш условный знак с Эросом, — и загораются огни. Это световые ленты, установленные по всему периметру комнаты: по полу и потолку.
Я поднимаю руки и убираю волосы со спины, чтобы продемонстрировать глубокий вырез платья.
— Добро пожаловать, — приветствую я незнакомца. — Это твои пять минут в Саду наслаждений. Правила просты: смотреть можно, трогать нельзя. Если дотронешься — тебе отрубят безымянный палец на левой руке.
Я повторяю заученную мантру спокойным и мягким тоном, потому что она должна звучать как ласка, а не как угроза. Мужчины и женщины, которые входят в эту комнату и решаются на игру, в девяноста девяти процентах случаев — тупые изменщики, неспособные контролировать свои сексуальные позывы и физическое влечение.
Ампутация именно этого пальца связана с традицией, согласно которой на левом безымянном пальце носят обручальное или помолвочное кольцо. Считается, что этот обычай пошел от верования древних римлян, убежденных в существовании вены, соединяющей сердце напрямую с безымянным пальцем левой руки.
Я провожу ладонями по бедрам и слегка приподнимаю юбку, тут же её опуская. Обычно многого не требуется, чтобы свести их с ума; они пытаются коснуться тебя уже через несколько секунд. Пару слов шепотом, смешок, платье, сдвинувшееся на пару сантиметров — и они у твоих ног.
Олимп — это место порока. Здесь алкоголь льется рекой, наркотики едят как конфеты, а деньги пускают на ветер так же легко, как и моральные тормоза.
Те, кто посещает его, об этом не распространяются. Это путешествие почти всегда остается тайной. А те, кто уезжает, обязаны не говорить о нем ни слова.
— Какого хрена всё это значит? — рявкает глубокий голос Тимоса.
Проблема в том, что голос доносится не с дивана у стены, где я оставила его перед тем, как уйти за коктейлем.
Я резко оборачиваюсь и чуть не теряю равновесие на своих умопомрачительных каблуках.
Тимос сидит в кресле, где должен быть клиент.
Тимос. Не один из тех людей, что ждут там снаружи.
Тимос с выражением лица, в котором ярость смешана с шоком.
— Какого черта ты там делаешь? — визжу я.
— Поверь, Афродита, я и сам задаюсь этим вопросом с тех пор, как тот мелкий в розовом заставил меня сюда сесть.
Еще один голос раздается из неосвещенной зоны: — Эй, во мне метр пятьдесят пять. Абсолютно нормально.
Тимос встает, собираясь ответить, и я, уже предвидя начало перепалки, встреваю между ними: — Эрос, включи весь свет, пожалуйста. Немедленно. Произошла ошибка.
Он подчиняется, и в одно мгновение комната освещается полностью. Эрос подходит к Тимосу, впрочем, сохраняя безопасную дистанцию, учитывая габариты последнего и его настроение, опасно стремящееся к ярости.
Я делаю то же самое, чувствуя себя не в своей тарелке. — Почему здесь Тимос?
— Разве не он первый клиент?
— Разумеется, нет! Он мой телохранитель.
Эрос таращит глаза, бледнея. Он несколько раз сканирует Тимоса с головы до ног. — Когда я зашел, увидел его на диване и подумал, что ты сама выбрала первого клиента. Поэтому велел ему пересесть в кресло. Видимо, я неправильно понял…
Бессмысленно продолжать этот спор. Я отмахиваюсь небрежным жестом руки. — Иди ищи настоящего клиента. Но дай мне пару минут.
Эрос бормочет «сию секунду» и проскальзывает мимо нас. Подойдя к двери, он оборачивается к Тимосу: — Метр пятьдесят пять — это вообще-то не так уж мало! — заявляет он.
Я незаметно улыбаюсь, но когда остаюсь наедине с Тимосом, смущение становится еще сильнее. Не то чтобы я сделала что-то из ряда вон, но я надеялась оставить его за бортом своих игр.
Он стоит ко мне спиной, упершись руками в бока и опустив голову. — Это и есть твоя работа в клубе? — спрашивает он тихо, чеканя каждое слово. — Танцуешь для незнакомцев, которые платят за твое тело?
Уж чего я точно не ожидала, так это расспросов. — Нет, — парирую я. — Это называется «Пять минут в Саду наслаждений». Я ни для кого не танцую. Я просто провоцирую — парой ласковых слов и движений. Это всегда люди в отношениях, кто-то с детьми, кто-то нет. Это проверка их верности. Если они пытаются распустить руки, Эрос отрубает им безымянный палец, и они проигрывают. Любовь Афродиты — это не только страсть и желание, но и верность.
То, что греческая богиня постоянно изменяла своему мужу Гефесту — деталь несущественная. Я не хочу признавать в ней эту черту и, наоборот, всегда её презирала.
Тимос поворачивается и замирает напротив меня; его темные глаза, пригвожденные ко мне, жгут так, будто способны меня испепелить.
— А если им всё-таки удастся до тебя дотронуться? — спрашивает он.
— Почти никому это не удавалось. Это были лишь мимолетные контакты, едва ощутимые. Эрос реагирует мгновенно, иначе отец обошелся бы с ним точно так же.
— Твой отец очень тебя бережет, — бормочет он. Делает шаг вперед. — Зачем ему продавать тело своей дочери таким образом?
Я прикусываю губу, колеблясь: ответить ему правду или сказать, что это не его дело, уйдя в глухую оборону.
— Потому что… — я вздыхаю. — Для него я всего лишь красивое тело и лицо. Ничего больше. И точно так же, как он использует интеллект моих братьев в других игровых залах, он эксплуатирует и то, что могу предложить я. В данном случае — совсем иные вещи: красоту, обаяние и мое умение соблазнять.
Боже, произносить это вслух само по себе унизительно. Говорить это вслух Тимосу — еще хуже.
Его осуждающее выражение лица заставляет кровь закипать в венах. Я знаю, что он меня судит. И у него нет на это права. Прежде всего потому, что не я выбрала эти игры, а мой отец.
Если я не явлюсь на работу, он узнает. А Кронос Лайвли не славится доброй реакцией на проступки своих детей.
Мне тоже не в радость, что мои игры — это сплошной соблазн и похоть, в то время как игры братьев — это либо головоломки для ума, либо опасные вызовы. Но что я могу с этим поделать?
— Тебе это нравится? — спрашивает он после долгого молчания. — Ты получаешь удовольствие?
— Да.
Иногда. Не всегда. Почти никогда. Никогда.
Тимос внимательно меня изучает, и на мгновение я пугаюсь, что он раскусил мою ложь. Он делает шаг ко мне и кивает на дверь приватной зоны за своей спиной.
— Я могу их вышвырнуть. Всех до одного.
— Они оплатили вход. Я не могу. Отец разозлится. К тому же есть правило: я должна сыграть минимум с пятью клиентами за ночь. Сто пятьдесят тысяч долларов чистой прибыли — и я смогу уйти.
Снаружи, сквозь приглушенную музыку, я слышу крики Эроса. Должно быть, он выбрал первого клиента, и через несколько секунд этот разговор будет окончен. К счастью.
Тимос бросает взгляд на дверь; внезапно он кажется напряженным. — Теперь за тобой присматривают еще две пары глаз. Никто не посмеет даже «мимолетно» тебя коснуться, — обещает он, цитируя мои же слова.
Он уже собирается вернуться к дивану, когда я протягиваю руку и обхватываю его запястье. Это сильнее меня: я из тех людей, у которых нет проблем с физическим контактом. Напротив, я всегда его ищу.
Тимос вздрагивает и застывает как мраморная глыба.
— Я не хочу, чтобы ты был здесь, пока я работаю, — шепчу я. — Останься снаружи.
— И речи быть не может. — Он резко дергает рукой и высвобождается.
Я снова хватаю его, и Тимос оборачивается, в ярости.
— Я сказала: я не хочу тебя здесь видеть. Это не продлится и получаса. Со мной ничего не случится. Со мной Эрос.
Тимос издает невеселый смешок, полный сарказма. — Утешительно. Теперь, когда я знаю, что с тобой этот садовый гном, мне гораздо спокойнее, Афродита.
— Хватит так о нём говорить!
Я убираю руку с его предплечья и делаю последнее, что когда-либо надеялась сделать: упираюсь ладонью в его грудь и толкаю.
По задумке это должна была быть сцена, полная пафоса, где я прогоняю его и напоминаю, что он — мой подчиненный, а здесь командую я. На деле же всё выходит жалко. Я не могу сдвинуть Тимоса ни на миллиметр.
Он опускает взгляд на мою руку, которая всё еще лежит на нём — живое напоминание о моем позорном фиаско.
Когда он снова смотрит на меня, уголок его губ приподнят. — Ты закончила?
Я отхожу и начинаю бесцельно мерить комнату шагами, пытаясь унять вспышку гнева, прошивающую тело.
Я не хочу, чтобы Тимос на это смотрел. Не хочу, чтобы он меня видел.
Я и братьев своих здесь никогда видеть не хотела. Гермес был тут один раз — и ушел, не сказав ни слова, в самый разгар игры со вторым клиентом. Знаю, он не хотел ничего плохого, но я почувствовала себя… дефектной. Униженной. Жалкой.
Особенно когда он попытался убедить отца изменить правила игры, и Кронос «наградил» его сочным фингалом под глазом.
— Афродита.
— Чего тебе еще?! — кричу я ему в лицо.
Он отшатывается, пораженный моей внезапной агрессией. Садится на диван. — Обещаю, что не буду смотреть на тебя, — бормочет он. — Буду смотреть только на того, кто сидит там, в кресле, чтобы не пропустить ни малейшего движения в сторону твоего тела. Я ни на секунду не задержу на тебе взгляд.
Мое сердце пропускает удар от внезапного облегчения, которое приносят его слова.
— Ладно.
И я знаю, что он сдержит обещание. Знаю, потому что с тех пор, как я сняла атласный халат и осталась в этом коротком платьице, он смотрел мне только в глаза.
Эрос возвращается с первым клиентом.
Парень кажется моим ровесником, может, чуть младше — из тех, что выглядят «хорошими мальчиками», уважительными и воспитанными. Роль Эроса заключается не только в надзоре и наказаниях, но и в том, чтобы сюда не попадали люди слишком преклонного возраста или со странными идеями в голове.
Парня зовут Коул, у него глаза синие, как море. Он два года в отношениях, и хотя он вдохновенно рассказывает мне о своей девушке, пока я кружу вокруг, пытаясь пробить его броню, его взгляд явно не вяжется с той верностью, о которой он твердит.
Время от времени я позволяю себе глянуть на Тимоса. И каждый раз убеждаюсь в двух вещах: он не меняет позы, всегда бдителен и готов вмешаться, и он не уделяет мне ни капли внимания.
Он держит слово. Меня для него не существует, есть только клиент.
До конца игры остается всего тридцать секунд, когда рука Коула дергается ко мне, готовая вцепиться в бедро.
В этот миг я кожей чувствую поток воздуха, поднятый массивным телом Тимоса, когда он вскакивает и бросается к нам. Он опережает Эроса на доли секунды, оставляя того с разинутым ртом.
Я и сама в шоке. То, как он поймал меня перед падением с балкона, впечатляло, но скорость, которую он продемонстрировал сейчас, — это совсем другой уровень.
Тимос перехватывает запястье Коула в воздухе, на полпути к моему телу. Когда парень начинает издавать стоны боли, я понимаю, что Тимос не просто его заблокировал.
Он хочет причинить ему боль.
— Эй, Халк, отпусти его. Наказываю здесь я, — вмешивается Эрос, размахивая в воздухе острой сталью своего оружия.
Тимос будто его не слышит. Он наклоняется так, чтобы его лицо оказалось на одном уровне с лицом Коула.
— Напомни-ка мне, под каким именем ты влачишь свое жалкое существование?
— Коул, — заикается тот.
Его глаза испуганно мечутся в мою сторону в поисках помощи. Я делаю шаг назад, совершенно не намереваясь ему помогать.
— Коул… — Из уст Тимоса это звучит как оскорбление. — Мало того что ты кретин, раз платишь тридцать тысяч долларов за пять минут с девчонкой, которая над тобой стебется и которой ты противен. Ты еще и кусок дерьма, раз пытаешься распускать руки, забив на понятие «согласие» и на то, что у тебя вообще-то есть обязательства перед другой женщиной.
Он отпускает его руку.
Мы втроем наблюдаем, как Тимос направляется к бару и с абсолютным спокойствием наливает себе стакан виски. Делает глоток, возвращается и протягивает стакан Эросу.
— Эол, будь другом, подержи секунду.
Эол. [прим. пер. — Тимос коверкает имя Эроса, называя его именем бога ветров и одновременно одного из семи гномов, Чихуна, в итальянской традиции].
В такой напряженный момент мне приходится приложить усилия, чтобы не прыснуть со смеху.
Эрос механически забирает стакан, затем поворачивается ко мне: — Он меня сейчас Эолом назвал, как того гнома?
Тимос снова хватает Коула за руку. Звук хрустнувшей кости заставляет сначала меня вскрикнуть от испуга, а затем и клиента — от боли.
Я почти уверена, что он только что сломал ему запястье.
Коул скулит, прижимая руку к груди, на глазах у него слезы.
Хотя в этой сцене нет ничего забавного, Тимос ухмыляется, и вспышка ярости освещает его идеальное лицо. Он обращается к Эросу с притворно-озадаченным видом: — Простите, наказание же касалось левого безымянного пальца, верно?
Коул не успевает отдернуть руку. Тимос хватает его за предплечье и сжимает безымянный палец.
— Пожалуйста, нет. Умоляю, умоляю! — хнычет тот.
Лицо Тимоса в нескольких миллиметрах от лица Коула. — Вставай и проваливай, пока я его не сломал. Если еще раз увижу тебя в этом клубе — переломаю вообще все пальцы. Ясно?
Коул даже не отвечает. Он сползает с кресла, нелепо дергаясь, и валится на пол. Не тратя времени на попытки нормально встать, он на карачках ползет к двери и с трудом открывает её здоровой рукой, оставляя приоткрытой.
Тимос забирает свой стакан и спокойным шагом идет к дивану. Теперь его поза менее напряжена; он кивает на дверь и делает еще глоток виски. — Давай следующего мудака.