СВЕТ…
Эроты в греческой мифологии были группой младших божеств, тесно связанных с Афродитой. Они олицетворяли различные оттенки и проявления любви, страсти и желания. Каждый обладал специфическими чертами, символизирующими разные стороны связей между людьми.
Афродита
Как бы тяжело мне ни давались эти двадцать пять минут в приватной зоне, я терплю их, потому что обожаю то, что следует за ними.
Вкуснейшие коктейли Имероса, которые скользят по горлу, согревая его до жгучего жара, и тот самый уголок на танцполе, принадлежащий только мне. Музыка, которая окутывает, становясь единственным звуком, на котором сосредотачиваются мои уши, и мое тело, двигающееся в ритме без малейшего усилия.
Я обожаю даже пот, который маленькими каплями стекает от затылка вдоль позвоночника.
Я обожаю это чувство — когда ноги гудят оттого, сколько часов я провела в танце, и обожаю, когда другие смотрят на меня. Не из тщеславия, а потому что, когда люди видят, как я танцую, я редко делаю это с расчётом. Обычно они видят не изгибы моего тела или ярко-красные губы — они видят, что я в чём-то хороша.
Что я не просто смазливая мордашка, которая умеет подмигивать и очаровывать.
Но сегодня всё иначе. Потому что среди всех устремлённых на меня глаз есть одна пара, которая мешает мне сполна насладиться тем, что я делаю.
Глаза Тимоса.
Он сидит за столиком у края танцпола и пристально на меня пялится.
Или, по крайней мере, следит, чтобы у меня не возникло проблем. Его недовольное лицо вызывает у меня почти нежность — это окупает всё то раздражение, которое он вызывал у меня последние сутки.
Я делаю ему знак, предупреждая, что отхожу, и иду к барной стойке, где Имерос тут же меня замечает. — Шот?
— Водки, — подтверждаю я с улыбкой.
Я отхожу со стопкой в руке. Один из многих плюсов владения заведением — все внимательны ко мне и стараются не мешать; поэтому никакой пьянчуга не врежется в меня, рискуя опрокинуть водку.
Я выбираю столик в противоположной стороне от того места, где замер Тимос, и на мгновение присаживаюсь на боковой диванчик. Но прежде чем я успеваю поднести стопку к губам, чья-то большая рука с выступающими венами толкает её, и она падает.
Я вскидываю взгляд, хотя у меня нет ни малейших сомнений в том, кто виноват.
Тимос наблюдает за мной, выгнув бровь. — Ты слишком много выпила.
Я пытаюсь скопировать его выражение лица, но у меня не совсем получается, и я лишь хмурюсь. Пробую снова, изо всех сил концентрируясь на мышцах лица — тщетно.
Тимос подходит ближе, в его темных глазах сквозит тень беспокойства. — Что происходит? У тебя аневризма, Афродита?
Тот факт, что он спрашивает об этом совершенно серьезно, не понимая, что я просто пытаюсь выгнуть бровь, как он, бесит меня куда больше, чем сама неудача.
— Боже, нет. Я пыталась… А, забудь. Кто дал тебе право выбивать у меня стопку?
— Мне платят за твою безопасность. Наш враг — убийца, который, вероятно, хочет тебя прикончить, но у него ничего не выйдет, если ты сама убьешься раньше, впав в алкогольную кому.
Розоватые огни на потолке у меня за спиной продолжают мерцать, ловясь на его лице. Я почти впадаю в гипноз, но потом вспоминаю, что должна сосредоточиться.
— Ты преувеличиваешь. Я выпила не так уж много.
Он начинает загибать пальцы. — Стопка водки, стопка текилы, бокал шампанского, какой-то розовый напиток, который я не опознал, еще две стопки текилы, а сейчас ты собиралась выпить вторую водки.
Я застываю с открытым ртом. По крайней мере, он не заметил ром с грушей, который я выпила втихаря в единственный момент, когда он, очевидно, на меня не смотрел.
Он снова выгибает бровь. — И это не считая того шота, который ты бахнула, думая, что я отвлекся.
Черт.
— Да как ты это делаешь? Не пропускаешь ни одного моего движения? Помнишь названия всего, что я пила? Как ты можешь… Ты… — Мой язык заплетается, а слова начинают путаться. От разочарования я хлопаю ладонью по столу. — Господи, ты такой бесячий.
— Я просто хорошо делаю свою работу.
Приходится признать: он прав. Я выпила лишнего. Только сейчас я осознаю, что музыка превратилась в глухой гул, свет стал слишком резать глаза, а стены вокруг уже не такие устойчивые, какими должны быть.
Это недобрый знак. Но я не могу капитулировать перед ним.
Еще не настал тот день, когда я позволю мужчине оказаться правым. Особенно если это Тимос, и если он действительно прав.
Он подходит еще ближе, черты его лица смягчаются. Всё, на что я могу смотреть — это его полные губы цвета спелой вишни, которые приоткрываются, произнося слова.
— Пойдем домой, Афродита?
— Нет.
Он фыркает. — Ты же знаешь, что я могу унести тебя на руках, верно?
Я устраиваюсь поудобнее на спинке диванчика и задираю обе ноги, упираясь стопами в стол. Я придерживаю края платья, чтобы не обнажиться на публике.
Тимос на долю секунды переводит взгляд на мои ноги и тут же возвращается к моему лицу.
— Я не пушинка.
И это правда. Я набрала несколько лишних килограммов, и они в основном осели на бедрах и животе.
Мой телохранитель несколько секунд изучает мою фигуру, не особо заботясь о том, чтобы это скрыть. — Поверь, я справлюсь с твоим весом.
— Я познакомилась с парнем, — меняю я тему, чувствуя, как к щекам подливает жар. — Раньше, на танцполе. И я никуда не уйду. Я хочу остаться с ним.
— Жаль. Тебе придется остаться со мной и уйти.
— Нет. Я поеду домой с ним. Если только секс не входит в длинный список опасностей, от которых ты должен меня защищать. Хочешь поехать следом и торчать в спальне, наблюдая?
Только когда Тимос не отвечает и тишина затягивается, я по-настоящему осознаю, что ляпнула. Он парализован и остается таким долгие мгновения. Затем он барабанит пальцами по столу, совсем рядом с моей голенью, и слегка подается вперед, ко мне.
Когда я пытаюсь опустить ногу, намереваясь сесть по-нормальному, а затем встать, рука Тимоса обхватывает мою лодыжку и возвращает её на место. Мне не больно, его хватка теплая, а ладони шершавые на ощупь. Но это крепкая хватка, не оставляющая шанса на вторую попытку.
— Отпусти, — приказываю я.
— Ты пьяна. Мы едем домой.
Я начинаю высматривать лицо того парня в толпе на танцполе. Это был блондин с зелеными глазами, довольно высокий. Голый торс, раскрашенный флуоресцентными красками, должен облегчить мне задачу.
— Я хочу…
— Афродита, — зовет меня Тимос.
Я игнорирую его и продолжаю поиски. В этом клубе так много людей — с одной стороны, это лестно, что он один из самых популярных, с другой — чертовски неудобно.
— Афродита, глаза на меня.
Я отмахиваюсь от него.
И именно в этот момент Тимос одной рукой обхватывает обе мои лодыжки и сдвигает ноги так, чтобы я уперлась ступнями в пол. Затем он придвигает свой табурет к диванчику.
Нас разделяют считанные сантиметры, и его запах чистоты приятно щекочет мне ноздри. Я сдаюсь и отвечаю на его взгляд.
— Видишь? Было не так уж трудно посмотреть мне в глаза. А теперь слушай меня внимательно.
Пусть люди и предметы вокруг начинают расплываться, его лицо — единственное, что я вижу четко.
— Ты слишком пьяна для секса по согласию, — объясняет он хриплым глубоким голосом, приятным, как ласка. — По этой причине мы возвращаемся домой. Если у тебя есть желания, которые нужно удовлетворить, боюсь, сегодня тебе придется заняться самоудовлетворением. Мне жаль.
Мой рот открывается буквой «О». Сначала я думаю, что мне послышалось. Но, глядя на его реакцию, убеждаюсь: нет. Я всё прекрасно расслышала. И благодарю алкогольный коктейль за то, что лицо у меня и так горит румянцем.
Я начинаю чувствовать всё более настойчивые и сильные приливы жара, пока мы стоим глаза в глаза, а рука Тимоса продолжает сжимать мои лодыжки.
Он резко отстраняется и встает. — Живее. Пошли.
Прежде чем подняться, я наклоняюсь под стол, чтобы проверить стопку, упавшую чуть раньше. Она раскололась надвое, и я подбираю осколки.
Когда я выпрямляюсь, то замечаю, что рука Тимоса находится совсем рядом. Опускаю взгляд. Он прикрывает ладонью острый угол стола, предотвращая удар, который я могла бы получить, когда вставала. Впрочем, делает он это с полным безразличием. Упираясь рукой в угол, он изучает обстановку вокруг. Сдвинутые брови и язык тела ясно говорят о том, что он начеку.
Навстречу нам идет парень. Мне требуется время, чтобы сфокусировать взгляд на его лице и понять: это тот самый, с кем я надеялась провести ночь. Еще до того как он успевает подойти, Тимос вырастает перед ним преградой.
— А ты еще кто такой? — спрашивает мой телохранитель.
— Вообще-то я хотел бы поговорить с Афродитой, так что, если ты не против… — отвечает тот, пытаясь положить руку ему на плечо, чтобы отодвинуть.
Тимос перехватывает его руку в воздухе. — Да, я против. Прежде всего — того, что ты решил, будто можешь распускать руки.
— Тимос, — укоряю я. — Оставь его в покое. Он просто хочет поговорить, перестань.
Я чувствую себя хозяйкой, которая натягивает поводок пса, рычащего на незнакомцев.
Тимос колеблется несколько секунд, а затем отступает ровно настолько, чтобы незнакомец смог подойти. Теперь, когда он близко, я вижу во всех деталях, почему он так меня зацепил на танцполе полчаса назад.
Как же его звали? Ксавьер?
Ксавьер бросает быстрые взгляды на Тимоса, переводя глаза с меня на моего охранника. — Ну…
Он кажется смущенным.
Я похлопываю Тимоса по плечу. — Ты не против отойти и дать нам поговорить наедине?
— Конечно, нет.
Я ни на секунду не обольщаюсь, что он решил проявить ко мне такую милость. И действительно: Тимос отходит и садится за стол, опирается на локоть и подпирает голову рукой. Он не сводит с нас глаз. — Прошу.
— Игнорируй его, — шепчу я Ксавьеру. — Отец ему много платит.
Он кивает, и его пальцы быстро и робко касаются кончиков моих волос. Впрочем, мой цепной пес не просто лает. Он очень больно кусается.
— Я просто хотел спросить, не передумала ли ты уйти сегодня вместе.
Да. Да, и еще раз да. Мне нужна разрядка. Сегодня мне нужно мужское тело. У меня не было близости уже несколько недель, а то, что Афина и Гермес каждый вечер притаскивают в свои комнаты кого попало, совсем не помогает.
Великая истина, которую ханжи и лицемеры не хотят признавать, заключается в том, что в потребности заниматься сексом нет ничего плохого. В том, чтобы проживать свою сексуальность и получать от неё удовольствие, нет ничего постыдного.
И мне не трудно признать: сегодня мне это нужно.
Я открываю рот, чтобы сказать «да», но мужской голос меня опережает. — А ты уверен, что хочешь уйти вместе с Афродитой? — спрашивает Тимос.
У Ксавьера на лице написано «да» еще до того, как он успевает что-то произнести, но когда его взгляд смещается за мою фигуру прямо на Тимоса, он таращит глаза и отступает на шаг.
Тимос расстегнул свою спортивную куртку и демонстрирует Ксавьеру пистолет, висящий во внутренней кобуре. Затем он заводит руку за спину и достает второе оружие. Небрежно крутит его и убирает на место.
— Ну так что? — подстегивает он. — С кем ты хочешь уйти сегодня ночью?
Ксавьер начинает бормотать что-то невнятное и бессмысленное. Он пятится еще назад и врезается в танцора, проходившего мимо. Пытаясь извиниться, он спотыкается о собственные ноги и валится на пол.
Я вижу, как он с трудом поднимается и поспешно ретируется.
— Доброго вечера! — иронично бросает ему вслед Тимос, помахав рукой на прощание.
Когда он превращается в неразличимую точку в толпе танцующих тел, я издаю долгий, полный разочарования вздох. Мой телохранитель вытягивает руку, указывая мне путь к выходу. Я не двигаюсь.
Алкоголь смывает те немногие тормоза, что у меня обычно есть, и гнев разливается по телу, поджигая каждое нервное окончание.
— Можно узнать, что за проблемы у тебя в башке?! — кричу я, бросаясь к нему. Тимос и бровью не ведет. — Зачем нужно было всё портить? Какая нужда была так его запугивать?
Он выгибает бровь. — Если мужчину пугает вид оружия и он сбегает как трус, не в силах даже на ногах стоять, то я, возможно, оказал тебе услугу.
Я хлопаю ртом как дура, пытаясь сформулировать умный ответ.
— И мужчина не спит с тобой, когда ты в стельку, — добавляет он. — Мне тебе теперь еще и за отца быть?
— Ты должен защищать меня от потенциальных угроз, а не от любого существа мужского пола, которое ко мне приближается!
— Спорно, — чеканит он негромко. Его рука всё еще указывает на дверь клуба, приглашая на выход. — Ты просто сообщай парням, которых хочешь затащить в постель ради паршивого секса, что я всегда ношу с собой два ствола.
У меня чешутся руки, хочется вцепиться ему в горло и придушить. Чего я, очевидно, сделать не могу. Мне остается только продолжать бесить его, пока он сам не уволится от отчаяния.
Я упираюсь ногами в пол и скрещиваю руки на груди. — Я никуда не пойду.
Тимос закатывает глаза, как отец при виде капризов дочери. Он достает пистолет из внутреннего кармана куртки и кладет его на стол. Затем задирает край своей черной футболки, обнажая часть живота, и крепит оружие к ремню на талии.
Снова берет куртку и протягивает её мне. — Повяжи на бедра. Как можно ниже.
Я медлю в замешательстве. — Зачем?
Мы только что ругались, а теперь он выдает такое? В этом нет смысла. Этот человек не…
— Даю тебе десять секунд, прежде чем я сам это сделаю.
Я вырываю одежду у него из рук и повязываю, как он просил. Куртка такая большая по сравнению со мной, что закрывает меня почти до середины икр. — И что теперь?
Тимос сокращает дистанцию между нами. Одним резким движением он обхватывает мои ноги и поднимает меня в воздух, закидывая себе на плечо. — А теперь мы валим отсюда, денежный мешок на ножках.
Я настолько потрясена его выходкой, что даже не протестую. Позволяю ему нести меня через толпу.
— Ты что творишь?!
Тимос распахивает двери, и влажный июньский воздух ударяет мне в лицо. Запах соли щекочет ноздри, отвлекая на несколько секунд.
Я обожаю лето.
Клиенты в очереди, всё еще ожидающие, когда освободится пара мест, чтобы зайти внутрь, перешептываются между собой. Уверена, я сейчас выгляжу не лучшим образом: вишу на мужике под три метра ростом, который тащит меня как мешок картошки.
— Тимос! — воплю я и принимаюсь осыпать его спину ударами кулаков. — Поставь меня!
Внезапная высота и эти покачивания при ходьбе не помогают выпитому алкоголю удержаться в желудке.
Я наношу еще один удар.
— Афродита, хватит меня щекотать.
Я издаю яростный рык, и на секунду мне кажется, что он усмехнулся. Невозможно. Он на такое не способен. Этот человек никогда не учился смеяться.
И пока он шагает по самым укромным тропинкам острова, подальше от роя богатых и любопытных клиентов — пьяных или под кайфом, — я прихожу к одному выводу.
— Погоди… Куртка на талии, — бормочу я. Протягиваю руку, чтобы коснуться ткани.
— Да. Я заставил тебя её надеть, потому что у тебя короткое платье, и если бы я взял тебя так, то выставил бы твой зад на всеобщее обозрение. С ней я могу гарантировать, что ничего не видно, — подтверждает он.
Угол стола. Теперь это. Неужели нет ни единой детали, которая бы от него ускользнула? Как можно быть настолько внимательным ко всему?
— Если я тебя спущу, обещаешь вести себя прилично?
— Да.
Тёплые ладони Тимоса перемещаются на мои бёдра, и он осторожно дает мне соскользнуть со своего плеча. Мои каблуки наконец касаются мощёной дорожки.
Идти в них до виллы будет то еще удовольствие, но выбора нет.
— Пошли, — нарушаю я тишину. Делаю неуверенный шаг, затем второй. По мере продвижения я понимаю, что проблема не в каблуках, а в алкоголе. Дорога под ногами живет своей жизнью. Будто это она движется, а не я.
— Ты даже не дал мне попрощаться с Эросом, — жалуюсь я.
— Кто такой Эрос?
Я вздыхаю. — Он был с нами во время игр, помнишь?
На его лице проступает осознание, а в глазах вспыхивает искра веселья. — А, тот гном из «Белоснежки». Странный тип.
Я изо всех сил кусаю губы, чтобы не рассмеяться над очередным прозвищем, которое он ему дал, и пытаюсь вернуть себе раздраженное выражение лица.
Он всегда идет позади меня. Мы уже обсуждали это утром. Только так он может защитить меня от угрозы, нависшей за спиной, и одновременно видеть, что происходит впереди.
— Я понимаю, почему вы друзья, — продолжает он. — Он Чихун, а ты Ворчун. Где вы оставили остальных пятерых гномов?
Я выдавливаю из себя саркастичный смешок и сворачиваю налево, туда, где начинается боковая тропинка — кратчайший путь к частной зоне острова. Чем быстрее мы доберемся до виллы, тем скорее я избавлюсь от Тимоса.
— Это ты у нас Ворчун, а не я, — парирую я, когда запасы остроумных и едких ответов подходят к концу. — Ты никогда не улыбаешься. Никогда не смеешься. Вечно злой и со сдвинутыми бровями.
— Вообще-то моё имя означает «ярость». Так что я последователен.
— Хотелось бы, чтобы ты был менее последовательным, — шепчу я, уверенная, что он не услышит.
— Лучше скажи, долго ты еще будешь притворяться, что нормально идешь на этих каблуках?
Как назло, правая лодыжка подворачивается, и я теряю равновесие. Тимос тут же вскидывает руки, чтобы поймать меня, но я хватаюсь за парапет и быстро выравниваюсь.
— Я уж точно не собираюсь идти босиком.
Тимос бросает на меня хитрый взгляд. Он снимает рюкзачок, который висел у него за спиной и который я даже не заметила. Открывает его и достает пару черных кроссовок.
— Но это же мои! — восклицаю я.
Он театральным жестом ставит их у моих ног. — Пока ты собиралась на вечер, я имел удовольствие… — Он хмурится. — Относительное удовольствие, учитывая, что он снова был полуголым. Кто-нибудь должен сказать твоему близнецу, что нет смысла надевать халат, если оставляешь его полностью распахнутым.
Знал бы он, сколько раз мы пытались ему об этом сказать. Я — по-хорошему. Афина и Хайдес — методами пожёстче. Аполлону всегда было плевать.
— В общем, — возобновляет Тимос, — я немного поболтал с Гермесом. Он посоветовал мне захватить для тебя кроссовки, потому что в конце вечера ты всегда подшофе, и каблуки, которые ты так любишь, сильно усложняют дорогу домой.
Улыбка искренней радости расцветает на моем лице. Тимос не сводит с меня глаз, даже не пытаясь это скрыть.
Я прислоняюсь к парапету за спиной, расстегиваю ремешки каблуков со стразами Swarovski под цвет платья и натягиваю свои «конверсы». Тимос подбирает босоножки и убирает их в рюкзак.
У меня нет желания слушать его нотации о том, что развязанные шнурки могут привести к падению и проломленному черепу. Гипотеза крайне нереалистичная, учитывая, что у этого человека рефлексы как у супергероя, генетически модифицированного в лаборатории.
Мы продолжаем путь к дому в молчании.
— Я наблюдал за тобой, когда ты работала, — нарушает он тишину шепотом. — Только в перерывах между клиентами, — уточняет он. — В этой приватной комнате ты кажешься самым несчастным человеком на свете. А на танцполе, когда танцуешь со своими сотрудниками, — самым счастливым.
Я пожимаю плечами, всё еще не находя слов. Мне не нравится мысль, что Тимос тоже считает меня неспособной постоять за себя, но я мало что могу с этим поделать.
— Ты ошибаешься. Мне просто было скучно.
— Кронос заставляет тебя это делать?
— Это не твое дело, — ставлю я его на место, стараясь быть вежливой, но решительной.
— Ладно.
Оставшиеся пять минут пути проходят под звуки острова. Музыка из разных заведений, голоса клиентов, которые переходят с места на место, чтобы испытать удачу в разных точках, шум моря вокруг нас и стрекот сверчков.
Мы поднимаемся по лестнице, ведущей на террасу спален, чтобы не рисковать встречей с родителями. Они тоже должны быть где-то на острове — Кронос и Рея иногда заглядывают в залы, чтобы лично убедиться, что всё идет по плану.
Прежде чем я успеваю открыть стеклянную дверь своей комнаты, Тимос меня останавливает. — Я войду первым и проверю, всё ли в порядке.
Он исчезает внутри, оставляя меня на пороге. Включает только настольную лампу на тумбочке. Усталость берет свое, веки закрываются сами собой. Мне приходится бороться со сном, навалившимся из-за алкоголя и танцев.
— Тимос? — зову я через какое-то время.
Ответа нет. И чтобы не терять время, я вхожу сама. Тимос замер в углу комнаты, который мне не был виден снаружи. Выражение его лица на этот раз не назовешь непроницаемым. Гневная складка всё еще при нём, но я вижу в нём что-то новое.
Беспокойство? Нет. Ужас? Да, это ужас.
Я встаю рядом с ним и прослеживаю за его взглядом. Если уж он почувствовал нечто подобное, то во мне это чувство усиливается стократно, до тошноты.
В ряд на моей кровати расставлены девять кукол. Все абсолютно одинаковые: светлые волосы, голубые глаза, простые белые платья с золотым поясом на талии. Нарисованные губы застыли в зловещей улыбке.
Это некрасивые куклы. Это те самые куклы, которые бывают в фильмах ужасов.
Но самое страшное в другом. У первых трех, если считать слева, что-то лежит на коленях.
— Это… — Я не могу закончить фразу.
— Три человеческих лица, — договаривает Тимос.
На секунду он выдает свое отвращение, но тут же берет себя в руки — возможно, чтобы не пугать меня еще сильнее.
Три погибшие девушки. У трех кукол на коленях три человеческих лица. Не хватает шести. Итого девять убийств. Девять — как количество букв в моем имени.
Похоже, мои домашние на днях не просто так сотрясали воздух.
— Слушай меня внимательно, Афродита, — шепчет Тимос в полумраке. — Сейчас мы спускаемся вниз, и ты готовишь себе ромашковый чай. Я на время оставлю тебя с другим охранником.
— А ты что будешь делать?
Тимос не смотрит на меня, его взгляд направлен куда-то мимо, челюсти сжаты, а кадык судорожно дергается. — Пойду надеру задницу тому, кто позволил постороннему сюда войти.