ШУМ…
Кастор и Поллукс — двое из самых знаменитых героев греческой мифологии: несмотря на то что они были сыновьями разных отцов, их всё равно знали как «Близнецов». Их захватывающая и сложная история сделала их символами братской преданности, мужества и трагической разлуки.
Тимос
— Поговорить? — повторяет она в замешательстве.
Слова даются мне с трудом. То, что я делаю, — непрофессионально. Я должен следить за ней, а не разводить беседы. Но вместо этого я ловлю себя на том, что почти умоляю её.
— Да. Поговори со мной. Расскажи, что у тебя в голове.
Она поворачивается ко мне спиной и скрещивает руки на груди, издавая презрительный смешок. — Только бесконечный поток ругательств в адрес отца и навязчивый вопрос: с чего это ты вдруг решил, что я должна перед тобой изливать душу?
Я подхожу ближе, прежде чем успеваю запретить себе это. Я нависаю над её миниатюрной фигуркой, и её сладкий аромат накрывает меня с какой-то чертовски приятной силой.
— Если ты скажешь «глаза на меня, Афродита», знай: я развернусь и врежу тебе.
— Попробуй. Мне любопытно.
Она резко оборачивается, вскинув руку и сжав кулак. Я быстрее. Перехватываю её запястье и удерживаю в воздухе, неподвижно. Затем притягиваю её к себе, пока моя грудь не касается её груди.
Два синих глаза впиваются в мои.
— Не так, Афродита, — тихо бормочу я.
— Ты сам сказал — попробуй, — напоминает она. — Почему остановил?
Я медленно провожу пальцами по коже её запястья, поднимаясь к мягкой ладони. Опускаю её руку, не выпуская из своей, и постукиваю по её большому пальцу. — Его нужно держать снаружи кулака, иначе можешь серьезно покалечиться.
Она тут же его выправляет. — Я не знала.
Я коротко усмехаюсь. — Ты даже не знаешь, как бить?
Что-то в ней меняется мгновенно.
— Вот именно! — кричит она. Затем переводит дух. — Мой отец хочет, чтобы я была куколкой, которая только и делает, что скупает шмотки, наводит красоту, пробует косметику и соблазняет мужиков в своём клубе, чтобы потом танцевать с подружками. Он хочет, чтобы я была беззащитным щенком, который ищет опеки у других и не имеет права знать даже основ самообороны.
— Значит, я был прав. Ты ненавидишь свои игры в клубе.
— Конечно, я их ненавижу, Тимос! — вопит она, на грани истерики. — Как они могут мне нравиться? Люди платят, чтобы получить свой кусок мяса в приватной каморке. Вот чего они от меня хотят. Моё тело. Знаешь, сколько раз я слышала: «Детка, просто помолчи, мне достаточно того, как ты двигаешься»?
Гнев бьет меня как пощечина. У меня есть сестра чуть старше неё, и родители всегда учили меня уважать женщин. Видеть, как с Афродитой обходится её собственный отец, — это сводит меня с ума.
— Покажи мне их в следующий раз, и я заставлю их замолчать навсегда.
Она издает горький смешок и пытается высвободить руку, всё еще зажатую в моей ладони. Я сопротивляюсь и снова притягиваю её к себе.
Остановись, тебя заносит. Прекрати немедленно, — орет голос в моей голове, моя рациональная часть, которая стремительно летит к чертям.
— Не уходи. Разожми пальцы и сделай несколько глубоких вдохов, ну же.
Не знаю почему, но она подчиняется без возражений. Вдыхает и выдыхает, жадно хватая воздух, и позволяет пальцам раскрыться. Я киваю в знак одобрения и разрываю наш контакт.
— Почему ты здесь? — шепчет она. — Почему тебе не плевать?
— Знаешь, что я думал?
— И что ты думал, Тимос?
— Что тебя всё устраивает. Что ты любишь свою жизнь. Что тебе нравится, когда о тебе заботятся и делают за тебя грязную работу, что ты нежишься в отцовских деньгах и роскоши. Я думал, мне придется иметь дело с избалованной девчонкой и… невероятно красивой, — признаюсь я.
Её глаза вскидываются на меня, как только я произношу последнюю фразу. — Ты понял, что ошибался?
— Я ошибался во всем, кроме одного.
В том, что ты чертовски красивая. Вот в чем я не ошибся.
Не знаю, поняла ли она это, но это и не важно, потому что моя рука задевает юбку её платья на бедре.
Она с трудом сглатывает, и от корней волос по её шее скатывается капелька пота.
— Единственное, что я люблю в своей жизни здесь, — это то, что я могу быть со своими братьями. В остальном я ненавижу всё. Всё, Тимос.
Я начал испытывать к этой девушке глубокую симпатию. Не могу это объяснить, но в ней столько доброты, мягкости и красоты, что мне кажется преступлением то, как жизнь обходится с ней.
Меня наняли защищать её от таинственного киллера, рыщущего по острову… но кто защитит её от отца? Кто защитит её от злобы той жизни, к которой она принуждена?
— Чего бы ты хотела от жизни, Афродита? Скажи мне.
Она не велит мне не совать нос в чужие дела, как я ожидал.
— Я хотела бы изучать астрофизику, как всегда мечтала. Психология мне нравится, но это было единственное из предложенного, что отец счел «подходящим для такой леди, как ты». Астрофизика — для мужчин, по его мнению. Я бы хотела перестать носить эти платья, — она хватает ткань своего розового, бесконечно длинного наряда, облегающего тело, — и иметь возможность надевать те спортивные костюмы, в которых вечно ходят мои братья. Но они «недостаточно женственные», а я должна одеваться «как подобает девушке». Я хотела бы учиться, получить диплом, закончить магистратуру, сделать блестящую карьеру. Может, совершить что-то важное, открытие, которое останется в истории астрофизики, как это сделала Энни Джамп Кэннон. И я хотела бы подстричься. — Она перебрасывает длинную золотистую прядь, доходящую ей до талии. — Я бы хотела отрезать каре, если бы только Кронос Лайвли не считал, что короткие волосы — это неженственно, и что настоящая женщина должна быть длинноволосой. Я хотела бы, чтобы на каждого парня, с которым я хочу встречаться, я не получала стандартный ответ: «Ему нужны только твои деньги и внешность, ты даже выбрать не можешь». Будто невозможно потянуться к человеку ради его ума, ради того, что у него внутри. Я хочу жизнь, в которой первым делом обо мне говорили бы не «она красавица», а «она умная».
К концу монолога её дыхание сбилось, а глаза заблестели от слез. Я не могу сдержать лицо. Я… раздавлен.
— Почему я здесь? — я возвращаюсь к её первому вопросу. — Потому что от того, как с тобой обращается отец, меня тошнит. Это вызывает во мне слепую ярость. Я даже объяснить не смогу, но именно это я чувствую.
— Ты думал, он святой? — насмехается она.
— Нет. Все знают его репутацию. И всё же семья для него священна, как он всегда пытается показать, — я не представлял, что за этим скрывается столько дерьма.
Она жмет плечами, выставляя напоказ безразличие, которое, я уверен, ложно. Когда наши взгляды встречаются, она густо краснеет.
Она задирает голову и смотрит в небо над нами, избегая зрительного контакта, ставшего слишком интимным. Несмотря на величественные кроны деревьев, здесь есть просветы, в которых видно невероятное количество светящихся точек.
— Кто такая Энни Джамп Кэннон? — нарушаю я тишину.
Она улыбается мне. Она… растрогана? Или её забавит моё невежество? — Она была первой женщиной, занявшей пост руководителя Американского астрономического общества, который всегда считался мужским. Она разработала систему классификации звездных спектров, которой пользуются до сих пор.
— Значит, тебе нравится астрофизика, да? — продолжаю я. — Звезды, космос и всё такое?
Она хмурится, всё еще глядя в небо.
— Не совсем. Между астрономией и астрофизикой есть разница. Астроном наблюдает за космосом, а астрофизик пытается понять, как он устроен. Иными словами, первая наука составляет каталоги звезд, галактик, туманностей и космических объектов, измеряя их данные — например, яркость, расстояние, массу. Астрофизика же использует эти данные, чтобы строить теории о механизмах — таких как звездная эволюция, рождение планет и, в целом, все законы природы, управляющие Вселенной.
— Если честно, понятия не имел.
Она улыбается. И на этот раз я понимаю, что она смеется не надо мной. Напротив, она выглядит счастливой.
— Меня очаровывают обе. Я начала с астрономии, а потом захотела заниматься астрофизикой. Представь, в детстве я верила, что стану ученым в NASA и полечу на Луну.
— И ты больше в этом не уверена?
Она качает головой. — Пока мой отец жив, у меня никогда не будет той жизни, которой я хочу. И, скорее всего, когда он умрет, будет уже слишком поздно начинать жить так, как хочется мне. Если бы не мой близнец и братья, я бы не боялась смерти.
Она опускает голову, глядя на меня, и застает врасплох: я смотрю на неё уже долго. Слишком долго. Определенно.
— Бросай психологию и иди на астрофизику, — выпаливаю я.
— Не могу. Отец этого не переживет, он меня просто затерроризирует. Изучение психологии хотя бы позволит мне помогать другим. Я бы хотела заниматься детьми, в первую очередь, — рассказывает она. — До психологии в моих мечтах была медицина, но, мало того что это «абсолютно мужское дело», так это еще и стезя Аполлона, а родители не хотят, чтобы двое детей учились в одной области.
Боже, в этой семейке хоть что-то нормальное есть?
— Расскажи мне еще что-нибудь, — шепчу я. — Что-нибудь о звездах.
Она замирает, пораженная, приоткрыв рот и широко распахнув глаза.
Я машу рукой перед её лицом. — У тебя что, опять аневризма, Афродита?
— Эта шутка не была смешной в первый раз, и никогда не станет.
— И всё же ты улыбаешься.
— Это неправда.
— Правда, я же вижу.
— А я чувствую, что делаю. Я не улыбаюсь.
Но пока она это говорит, уголки её губ ползут вверх, и я указываю на них с победным видом. — Видишь?
Она фыркает и подходит к первому попавшемуся дереву; садится, прислонившись спиной к влажной коре, и вытягивает ноги, снова принимаясь изучать небесный свод над нами. Я без слов следую за ней и сажусь рядом. Ближе, чем когда-либо за эти дни.
— Созвездие Близнецов — одно из моих любимых, — тихо бормочет она. — Знаешь, что внутри него почти все звезды расположены парами?
— Расскажешь мне что-нибудь об этом созвездии? Разве со звездами обычно не связаны какие-то особенные мифы?
Она кивает и бросает на меня взгляд краем глаза, будто удивлена моим интересом.
— Кастор и Поллукс — самые яркие звезды в созвездии Близнецов. Поллукс сияет чуть сильнее напарницы, но его видимая звездная величина меньше, — начинает она. — Одна из самых известных легенд о Касторе и Поллуксе берет начало в Древнем Риме. Примерно в пятисотом году до нашей эры… — Она резко замолкает. — Прости, это совсем не интересно.
Что? Бред какой.
Я подаюсь вперед, пытаясь поймать её взгляд. — Напротив, я хочу знать. Продолжай.
— Ты уверен?
— Глаза на меня, Афродита.
Она подчиняется, как и всегда. И я пользуюсь моментом, чтобы одарить её самым мягким и подбадривающим взглядом, на какой только способен.
— Продолжай, пожалуйста, — шепчу я.
Мне хочется, чтобы она и дальше смотрела на меня, но она резким движением отворачивается к небу, ускользая.
— Примерно в пятисотом году до нашей эры царь Рима, Тарквиний Гордый, был изгнан из города из-за своего тиранического режима. Тогда вместе со своим зятем Октавием Мамилием и при поддержке латинских народов он решил напасть на Рим, чтобы вернуть себе трон. Это знаменитое столкновение вошло в историю как битва у Регилльского озера. Римская армия была вдвое меньше латинской, но, согласно легенде, диктатор Авл Постумий Альб, командовавший римскими войсками, воззвал к помощи греческих богов. Тогда Кастор и Поллукс, сыновья Зевса, спустились на поле боя, и римляне выиграли войну. На самом деле правильнее было бы сказать, что они победили благодаря лучшей военной стратегии, несмотря на численный перевес врага, но история звучит эффектнее, если остановиться на божественном вмешательстве Зевса.
— Что-то мне подсказывает, что историю ты тоже знаешь неплохо.
— Знаю основные факты, да, но я больше увлекаюсь историей Римской империи и Древней Греции, — признается она.
Я изучаю её с головы до ног, не веря своим глазам. — Что еще ты прячешь в этой головке, денежный мешок на ножках?
— Ну, я могу решить тебе любую задачу по физике меньше чем за полчаса. Мне нравится выводить производные в математических выражениях и решать логарифмы. Хорошо перевожу тексты с древнегреческого. С латынью справляюсь сносно. Знаю английский, современный греческий, итальянский, испанский и немного немецкий. А еще — половину столиц мира. Работаю над второй половиной.
Улыбка сама собой появляется у меня на губах; я даже не замечаю её, пока она не поворачивается и не улыбается мне в ответ.
— Ты самый умный человек из всех, кого я когда-либо встречал, — говорю я, снова не подумав и не сдержавшись.
Она убирает волосы назад, её щеки теперь цвета бордо. — Преувеличиваешь.
— Прости.
Это слово гулко звучит в ночи, между далекой музыкой клубов, стрекотом сверчков и безумным стуком моего сердца, отдающимся в ушах.
— Прости меня за то, что я судил тебя. Ты совсем не такая, как я думал. Ты просто девушка, которая любит читать и у которой есть большие мечты. Конечно, ты немного чокнутая, упрямая и гордая, но при этом ты умная, добрая и… я понял, что ты терпеть не можешь это слышать, но я просто обязан, Афродита. Сделаю это только один раз, обещаю, но позволь мне это сказать. Ты еще и невероятно красивая.
Мне не следовало во всём этом признаваться.
Она закрывает глаза и расплывается в легкой улыбке. — Спасибо, что сказал «умная» раньше, чем «красивая».
— Вообще-то я сделал больше упора на «чокнутую».
— Нет-нет, Тимос, ты не испортишь этот свой первый момент доброты. Ничто из того, что ты скажешь, не изменит ситуацию.
— Открой глаза, Афродита, — нежно прошу я.
Она открывает. И я теряюсь в этом моменте — кажется, идеальном. Лунный свет подчеркивает её лицо, придавая ей небесное сияние. Она будто и не принадлежит Земле, нам, простым смертным. Я прослеживаю каждый контур её черт, словно мог бы целовать их бесконечно.
— У тебя будет всё, чего ты хочешь, — обещаю я, сам не знаю, откуда во мне эта смелость. — Придет кто-то, кто даст тебе это.
— Я не хочу, чтобы мне это давали другие. Я хочу взять это сама.
Я застываю с открытым ртом. Затем снова становлюсь серьезным и сжимаю челюсти. — Тогда у тебя будет кто-то рядом, кто поддержит тебя и защитит от тех, кто попытается тебе помешать. Так лучше?
Она улыбается. — Намного лучше.
Я заставляю себя не улыбаться в ответ, потому что буду выглядеть как кретин, который втюрился. Я опускаю голову и проверяю время на часах. — Как насчет того, чтобы вернуться домой?
Она кивает. Я первым поднимаюсь с земли и протягиваю ей руку, чтобы помочь. Афродита улыбается и принимает её.
Она должна была работать, но отец решил закрыть клуб после обнаружения очередного тела. Иногда и он поступает правильно.
Афродита ведет меня через западную часть сада, чтобы обойти виллу снаружи, не заходя через главный вход и не рискуя встретить её отца и Гефеста.
Как только мы оказываемся на общей террасе, я первым делом проверяю, всё ли в порядке в её комнате, а затем иду открывать стеклянную дверь в свою. Но замок не поддается.
— Какие-то проблемы? — спрашивает она, уже переступив порог своей спальни.
Хмурясь, я несколько раз дергаю ручку и толкаю дверь, но та не шевелится. — Кто-то заперся изнутри. И это точно был не я.
Ни слова больше не говоря, я прохожу через её комнату, и она следует за мной по пятам. Мы выходим в коридор и пытаемся открыть главную дверь, но безрезультатно. — Здесь тоже заперто? Как это вообще возможно?
— У тебя нет с собой ключей?
— Нет, они внутри.
Пока я снова пытаюсь взломать замок, Афродита, кажется, уходит в свои мысли. Внезапно она разворачивается и идет по коридору. Останавливается у ближайшей к нам открытой двери слева.
— Ты… — начинает она вслух.
— Да, это я, — отвечает Гермес.
— Ты украл ключи Тимоса и запер его комнату?
— Именно. Приятного траха, сестренка. Завтра еще спасибо скажешь, так что не заставляй его ждать.
Я вздрагиваю. Эта картинка врывается в мой мозг с бешеной силой, и мне приходится стиснуть зубы, чтобы прогнать её и не сойти с ума.
— Герм, пожалуйста, отдай ключи, и закончим на этом.
— Прости, Аффи, но ключи я тебе не отдам. Смирись и иди надень какие-нибудь симпатичные кружевные стринги.
Дальше следует какой-то возбужденный шепот, из которого я почти ничего не разбираю. Поэтому, признав поражение, я вхожу в её спальню и устраиваюсь на краю кровати.
Когда Афродита заходит вслед за мной, она выглядит довольно взвинченной.
— Можешь переночевать в одной из гостевых комнат. Завтра мы всё решим, и ты вернешься в свою спальню.
Я вскидываю бровь. Мне это не нравится, совершенно. — Где находятся гостевые комнаты?
Она указывает на потолок. — Этажом выше.
Нет, мне это не нравится, подтверждаю. Более того — я это просто ненавижу. — И речи быть не может. Я не собираюсь находиться так далеко от тебя.
— Я запрусь на ключ, Тимос. — Она закатывает глаза. — А перед этим ты сможешь проверить, нет ли кого в комнате. Позволяю тебе даже заглянуть в шкаф и под кровать.
Я не двигаюсь с места. — Нет. Я остаюсь здесь с тобой.
— И где ты собрался спать, в одной постели со мной? — спрашивает она с напускным безразличием, однако от меня не ускользает то, как деревенеет её тело, а пальцы мелко подергиваются в нервном тике.
Я подаюсь вперед, упираясь локтями в бедра. — Это было бы непрофессионально, Афродита, — бормочу я низким, гортанным голосом. — Положу подушку на пол и как-нибудь устроюсь. Мне плевать.
Она замирает на мгновение, затем подходит и останавливается прямо передо мной. Я слегка отклоняюсь назад и задираю голову, встречаясь с ней взглядом. Если бы она подошла еще на пару сантиметров, мои губы коснулись бы её груди под тончайшей тканью платья. Мои руки вцепляются в покрывало на кровати, пальцы зарываются в материю; боюсь, что в любой момент могу её просто разорвать.
Она наклоняется ко мне. Я шумно вдыхаю, давая ей понять, что чувствую её парфюм.
В последний миг она уклоняется влево. Я резко поворачиваю голову, и мой нос задевает её руку. По её ногам пробегает дрожь. Мне нужно совсем немного…
— Что ты хочешь сделать, Афродита? Я вижу, тебе нелегко.
В ней что-то колеблется. Будто её посещают те же в корне неправильные мысли, что и меня.
Она игнорирует мои слова и хватает одну из четырех подушек на кровати. Швыряет её на пол, подальше от меня. — Вот твоя постель, Тимос. Приятных снов.
Она не смотрит мне в лицо. Подхватывает пижаму и быстро идет в ванную, где запирается на ключ.
Я считаю секунды, которые тянутся неумолимо и болезненно. И представляю, как вышибаю эту дверь, хватаю её и…
Афродита выходит из ванной в атласной пижаме: рубашка и шортики, белые в голубую полоску. Светлые волосы собраны в высокий хвост.
Ничего не говоря, я начинаю устраиваться на полу, на своей новой и «удобнейшей» кровати. Она следит за каждым моим движением. Кивком спрашиваю, могу ли я воспользоваться ванной, и она, ошарашенная, кивает. Я не запираю дверь, как она. Ополаскиваю лицо ледяной водой, надеясь, что это приведет меня в чувство и напомнит, зачем я здесь.
Вернувшись в комнату, я вижу, что она уже лежит в двуспальной кровати. Мы секунду смотрим друг на друга, затем я выключаю свет и укладываюсь на пол.
— Афродита?
— Да?
— Я всегда буду тебя защищать, но ты права: ты должна уметь постоять за себя сама в случае необходимости. Я тебе помогу. Не хочу, чтобы ты оказалась в опасности и пыталась размахивать своими жалкими кулачками. Ясно?
Проходит несколько мгновений полной тишины. Сердце колотится о ребра так сильно, что кажется, вот-вот их проломит.
Проклятье.
— Ладно. Спасибо.
— Καληνύχτα, Αφροδίτη (Kalinýchta, Afrodíti) — [«Спокойной ночи, Афродита»].
— Хочешь лечь здесь, на кровати? Место есть.
Вопрос застает меня врасплох, я едва не давлюсь собственной слюной.
Да. Черт подери, да.
Нет. Нельзя. Прекрати. Через месяц всё закончится.
— Лучше не надо.
— Ты уверен…
— Не спрашивай меня больше об этом, пожалуйста. Иначе я могу и согласиться.
Я не тот человек, у которого железные моральные принципы. Совсем наоборот.
— В этом нет ничего… — пытается она.
— Καληνύχτα, Αφροδίτη (Kalinýchta, Afrodíti), — прерываю я её, пока не натворил дел, которые уже не исправить.
Она вздыхает. — Kalinýchta.