Не мертвые — мертвые
Я ещё не набил себе татуировку с флагом. Пока. Но мне не нужно было этого делать, чтобы она не выходила у меня из головы весь день. Я начинаю сходить с ума. Потому что мы уже шли по этому пути раньше, и я знаю, чем он заканчивается. Меня запутали, нас обоих слишком многое на кону, и мама нас обоих убивает.
Это не может повториться. Не должно.
Психоз какой-то. Я тереблю лицо больше, чем надо, после тренировки, умываюсь. Смотрю в зеркало, и вижу, как в моих глазах отражаются смущение и страх. Закрываю глаза и тяжело вздыхаю. Вот так-то, как я и говорил: жопа.
Прекрасная жопа, кот которой схожу с ума. Потому что она — как взрыв звёзд, её улыбка, когда она приподнимает бровь, как никто в этом мире. Да, этот движение бровей управляет целыми созвездиями, может напугать титанов небесных.
Да, я начинаю нести чушь. Поэтому, чтобы напомнить себе, что это всего лишь жопа, как и все остальные, я встречаюсь с Мариам вечером. Чтобы напомнить, что я никому не принадлежу. Я — тот, кем всегда был: засранец, который идёт по жизни, ищет только своё удовольствие и кормит эго, поднимая планку.
«Вот он я», — говорю себе, когда заставляю её стонать, как музыкант, который годами работает над совершенствованием своего инструмента.
Но музыка не доходит до моих ушей, потому что поцелуи Мариам на вкус, не как пицца или картошка. Или мороженое. Хотя она приятная, милая и без заморочек, я не хочу ей объяснять, что значит эта вся кулинарная чушь. Не могу.
Вот и прощаюсь с ней с натянутой улыбкой и коротким поцелуем, когда она спрашивает, хочу ли я остаться на ужин.
В нашу привычную пору я на кладбище.
***
Колетт улыбается, увидев меня. Потом как-то удивлённо моргает, заметив, что я держу в руке.
— Как и обещал, — говорю я, протягивая ей букет хризантем, который собрал. Они скромные и маленькие, и это почти единственные цветы, что растут в эти холодные месяцы, предвестники зимы. Эти конкретно имеют мягкий розоватый оттенок, который обрамляет их бледность. Мне они кажутся красивыми и нежными. Как Колетт, когда она улыбается и говорит о своём прошлом, когда я забываю о клыках и тьме, что её окружает.
Вот почему мне не стоило приносить ей цветы.
Наверное, уже поздно, потому что она принимает их с той же осторожной робостью, с какой я их ей вручил.
— Спасибо, — шепчет она, вглядываясь в меня, не зная, какую эмоцию показать, как будто ей нужно разгадать меня сначала, найти тот элемент, что отсутствует, между нами, чтобы собрать этот пазл, который мы так и не можем сложить.
Я прокашливаюсь, потому что её взгляд заставляет меня нервничать… или потому что я чувствую себя глупо, что принес ей цветы, или потому что я тоже не знаю, что нам не хватает. Лучше бы, чтобы это была какая-то деталь, что не приведёт нас к взрыву. Если это вообще возможно, когда мы — как огонь и бензин. Осуждены сгореть.
Я отворачиваюсь к Постре, чтобы разрядить напряжение.
— Смотри, она тоже принесла тебе подарок. — И снова кашляю.
Я заставил свою подругу держать на балансе на носу открытку, которая привлекла моё внимание в витрине книжного магазина, когда я шёл домой этой ночью. Она была виновата в том, что я принёс цветы. На ней воздушные шарики и большая надпись «Поздравляю!» с пустым местом для дополнения, что я и должен был заполнить. Колетт наклоняется, чтобы поднять её. Потом она её читает и приподнимает не одну, а обе брови.
— «Поздравляю! Ты не умираешь»?
Мой правый ноготь нервно теребит землю, стоя на левой ноге.
— Да, за цветы. Потому что я их тебе принёс, но ты не умираешь. — Поднимаю большие пальцы вверх. — Это важно.
Одна из её бровей взлетает вверх.
— Хадсон… я не знаю, это хуже или лучше, чем когда ты принес мне еду.
Конечно. Потому что она — не-мёртвая, не может умереть, потому что, ну, технически она уже мертва. Застряла на этой земле.
— Ладно. Давай забудем про открытку.
Я забираю её и мну в комок, который прячу в кармане брюк. Надо было бы, чтобы Постре заполнила её за меня. У нее бы лучше получилось.
Колетт смеётся и смотрит на меня с жалостью.
— Не удивляюсь, что ты это не часто делаешь.
— Да. — Я киваю, краснея.
Потом чувствую, как её рука нежно касается моего лица. Так как я смотрел в землю, не заметил, как она подошла. Поднимаю глаза и вижу её улыбку, прежде чем она встаёт на цыпочки, чтобы поцеловать меня в щёку.
— Мне нравятся цветы. Спасибо.
Может, это из-за ночи вокруг нас и тишины, которую нарушают сверчки, но её близость, её поцелуй и слова оставляют после себя вкус интимности, сродства… в этот момент я бы отдал за неё свою жизнь. И это, чёрт возьми, не может быть хорошим знаком.
Я кладу свою руку на её, чтобы она не убирала её с моего лица, потому что мне нравится чувствовать её на своей коже. Целую её ладонь, и мои веки закрываются, чтобы вдыхать её запах вишни. Когда открываю глаза, и вижу ее взгляд, моё сердце, которое я отметил для себя созвездиями своей семьи, вздрагивает. Я чувствую, как оно сжимается, и мне больно.
Её взгляд ломает меня и тут же собирает заново, но остаётся внутри. Глубоко.
И звучат слова моего брата: «Ты потратил двадцать восемь лет, чтобы найти своё сердце».
«Да не переживай», — добавил он.
А вот хрена.
Потому что Колетт не умирает, но я, чёрт возьми, немного умираю.
Вот почему я притягиваю её к себе, беря её лицо в обе руки.
— Чёрт, Колетт, — стону, прежде чем прикоснуться к её губам, чтобы не утонуть в этом море, которое меня качает на волнах.
— Ты в порядке? — Она отодвигает мои волосы, чтобы изучить меня, озабоченная тем, что моя усталость проникла в её поцелуи.
— Нет. — Я качаю головой, прикусив губу. Слезинка предает меня. — Я не в порядке.
Голос предательски ломается, и она вытирает мои слёзы.
Конечно, я не в порядке. Я охренел. Потому что я понимаю. Потому что мне ясно. Может быть, я знал это давно, но только сейчас могу себе это признать. Или, точнее, мне уже некуда убегать и не осталось оправданий для себя.
— Колетт, — шепчу, смотря ей в глаза, — ты моя Ф…
Удар лёгкого ветра качает деревья вокруг, в воздухе закружились листья, и мы с ней оба ощущаем это одновременно. След от Мариам на моей коже и в волосах; привкус её кондиционера с бананом и ванильного крема для рук.
Я ощущаю это чётко, и понимаю, что она тоже, потому что, сделав шаг назад, её взгляд тускнеет. Она вдыхает, и её развитый нос хищника улавливает всё остальное: прикосновения и поцелуи.
Она отворачивает взгляд, сжимает челюсти и кулаки.
— Колетт. — Я подхожу к ней, открываю рот, чтобы произнести первое извинение, которое приходит мне в голову.
Но она не даёт мне шанса. Её глаза встречают меня с жестокой решимостью.
— Побежим?
Она кладёт цветы на ближайшую могилу и, не дождавшись меня, резко устремляется вперёд.
Я следую за ней.
Она не на секунду мне не поддается. Сегодня ни шуток, ни улыбок, ни игривых взглядов. Сегодня она заставляет меня потеть до последней капли, с глазами, устремлёнными вперёд, и выражением, сосредоточенным только на том, чтобы двигаться дальше.
Я задыхаюсь, ноги пылают от напряжения, но она всё равно вырывает у меня пару метров, прежде чем остановиться у привычной цели. Когда я догоняю её, пытаюсь улыбнуться, задыхаясь. Чёрт возьми, кажется, сейчас блевану. Она отталкивает меня.
— Если бы я хотела тебя поймать, ты бы уже был мёртв, охотник.
— К счастью, мне обычно нравится, когда ты меня ловишь, — пытаюсь пошутить с самым дерзким выражением лица, которое я могу позволить себе в этот момент.
Её лицо мрачнее ещё сильнее. И вот, наконец, она взрывается, как давно уже должна была:
— Пошёл в жопу, Хадсон.
— О, это тоже можно сделать, если тебе нравится. Мы этого ещё не пробовали.
Моя улыбка встречает новый толчок с её стороны, как будто она решительно хочет вытолкнуть меня из своей жизни. Она вырывает из себя ругательство, полное чистого раздражения.
— Ты…! Ты…
Она рычит и поворачивается спиной, готовясь уйти.
— Что, Колетт? — требую я, преследуя её, потому что мне осточертело, что она молчит и уходит, вместо того чтобы сказать мне в лицо всё, что я заслуживаю. — Давай, скажи мне! — Я стучу себе по груди, чтобы показать, что я здесь, готов выслушать её. — За бороды Мерлина, первого стража, рассердись на меня наконец!
Наверное, я тоже злюсь. На себя. На неё. На эту ситуацию. На то, что я хочу её и не хочу, и на то, как я облажался теперь, когда наконец это осознал.
— Скажи мне, чёрт возьми, что я заслуживаю, вместо того чтобы позволять мне обращаться с тобой, как с грязью!
Потому что, чёрт возьми, тысяча девушек, намного хуже её, прочитали мне мораль за гораздо меньшее, и её недостаток самоуважения выводит меня из себя. Она должна знать, что стоит гораздо больше, чем какой-то урод, как я. Она должна любить себя так, как я люблю…
Я тяну её за руку, и вдруг оказываюсь на земле, сжёвывая пыль. Она сделала идеальный захват.
Я смотрю на неё с земли, чувствуя боль. И в этот момент, увидев её, очерченную на фоне луны в тёмной тренировочной одежде с хвостом, я понимаю. Карусель изображений проносится в голове, как молнии:
Я сражаюсь с гипорагном, с копьём в руках.
Принимаю смерть с твёрдой решимостью.
Двух оборотней казнят за их преступления.
Её стиль боя, её уклонения и игра с оружием. Её хитрость, её удары ногами, её тренированные рефлексы и выпрямленная стойка.
«Мир тебе» на могиле Рони.
Руны смерти и прощания в её руках.
Серебряный кинжал против демона.
— Ты — охотница.
На мгновение даже ветер замирает после моих слов.
— Ты была частью Альянса, — настаиваю я. Вдруг это так очевидно… — Ты была одна из нас.
Она застывает, едва поворачивая ко мне лицо. Затем медленно, её взгляд сливается с тьмой.
— Нет. — Тишина. — Я была лучшей.
Я поднимаюсь, стряхивая с себя грязь. Она вонзает каждое слово, как нож в ночь:
— Лучшее оружие Альянса, Хадсон. Его главное обещание. Его гордость. Самое яркое будущее.
Теперь в её голосе есть ярость. Она стоит от меня на расстоянии вытянутой руки, её кулаки сжаты. Она трясётся.
— Вычищать тварей тьмы с лица Земли было смыслом всей моей жизни. Я собиралась выйти замуж за другого охотника, почти так же хорошего, как я. Мы бы завели детей и готовили новых воинов, сильных, умных и храбрых, для нашей благородной миссии. Чтили бы мой род, мой народ, мою семью. — Кровавые слёзы начинают скользить по её лицу. Голос становится ниже. — Мстить за смерть матери, истребляя одну за другой тех тварей, которых я всегда ненавидела. Пока не уничтожу всех.
— И что же произошло?
Она смеётся с горечью.
— Что произошло? Посмотри на меня!
Она сжимает кулаки, закрывает глаза и с яростью, с отчаянием, начинает тереть лицо, как будто хочет стереть все воспоминания. Потом снова говорит:
— Я облажалась. Джекки оказалась лучше меня. Она меня победила. — Каждое её слово будто вытаскивается из груди, как колья, вонзающиеся в тело. — Но она не убила меня. Сказала, что я слишком красивая, чтобы умирать. — Она смеётся, но смех без радости. — Она сделала меня своей. Превратила меня. — Выдыхает. — Это была её месть. Её гениальный ход. Мы охотились на её стаю прислужников. В Париже. Настоящая охота. Война. Мы проникли в сердце её стаи. Я убила многих её людей. Старых вампиров, могущественных, на её службе. А Джекки поймала меня. Лучшее оружие Альянса, превратившуюся в её худшего врага. — Она пинает камень с яростью. — Пятно на моём роду. Позор моего народа. Стыд для всех них, потому что они не смогли меня поймать.
Она смотрит на меня, и я проглатываю комок в горле. Её взгляд не нуждается в клыках, чтобы быть ужасным.
— Я их убила, Хадсон. Своих. Это была месть Джекки. — Она отворачивается, смотрит вдаль. — И моё вечное наказание.
— Вот почему ты хочешь умереть, — вырывается у меня шёпот. Горло сжато.
Её улыбка становится жестокой.
— И даже для этого ты не пригодился, охотник.
— Но я послужил тебе в качестве наказания, не так ли?
— Как? — Она моргает.
— Катализатор всего этого презрения, что ты чувствуешь к самой себе. — В моём голосе есть осуждение.
Она, похоже, не знает, что ответить, и я объясняю:
— Мой брат всегда говорил, что мы принимаем любовь, которую считаем достойной, что мы позволяем себе быть так же обращёнными, как думаем, что должны быть. Если я тебе понравился, то только потому, что ты считала, что презрение — это всё, что ты заслуживаешь. Вот почему ты позволила мне возвращаться снова и снова. Вот почему ты приняла наше странное соглашение. Потому что…
— Потому что никто никогда не сможет меня полюбить? — завершает она, когда я замолкаю. Её улыбка высокомерна. Бровь вздернута с явной презрительностью. — Спокойно, я это приняла много лет назад. Ты мне ничего нового не открываешь, охотник.
— Нет, Колетт. — Я пытаюсь схватить её за руки, но она отбрасывает мои пальцы. — Не говори так. Это не правда.
Мне самому интересно, почему, если речь о ней, моя душа разрывается. Почему её холодность, с которой она говорит о себе, ломает меня пополам. Почему осознание того, через что она прошла, вызывает у меня яростную боль в животе.
— Не изображай из себя хорошего, Хадсон. Это тебе не идёт. Ты прекрасно знаешь, что я представляю и что мне положено. Вот почему я тебя выбрала.
— Нет. — Я встаю прямо перед ней, потому что она снова пытается убежать. — Это тебе не идёт. Скажи, что это не правда.
— Что именно?
Я бы предпочёл, чтобы она была зла, чтобы кричала, чтобы каждое слово можно было бы списать на пыл момента. Потому что та ледяная горечь, с которой она говорит, сжигает меня, эта стена спокойного контроля, которую она ставит, между нами.
— Что ты так не думаешь. — Чёрт, глаза начинают слезиться, и мне хочется что-то разбить. — Что я не был для тебя этим — просто мешком дерьма, о который можно было вытереться.
— Нет, Хадсон. — Она улыбается без малейшего тепла, без радости. — Ты был лёгким сексом. Без необходимости прятаться хоть раз. Контролировать клыки, выдумывать себе жизнь и личность… Как и Уильям.
Наши взгляды встречаются. На этот раз они словно пересекаются на безжизненном, замёрзшем пустыре. Никаких звёзд, чтобы принять меня, только бездонная пустота. Упоминание о её бывшем вампире тоже не радует меня. Особенно если меня с ним сравнивают. С этим отвратительным кровососом, который так радовался, когда его пепел стал пеплом.
— Правда, Колетт? Давай, не издевайся. — Потому что я надеюсь, что был намного большим. Я не могу быть таким ничтожным, когда она для меня — всё; столько всего, что я готов был предать свою семью и всё, что я есть.
Она продолжает, снова раня меня в самое сердце:
— Разве это не было тем же для тебя? Не нужно было лгать, не нужно было притворяться в любви, которую ты никогда не сможешь почувствовать…
Я молчу. Она поворачивается и смотрит на меня через плечо:
— Помнишь, что сказал мне? «Не подходи ко мне». Ну, теперь я говорю то же самое. Посмотрим, сможешь ли ты хоть раз быть мужчиной своего слова и выполнить его.
И в этот раз она уходит всерьёз.
Видишь? Наверное, вот почему я никогда не дарю цветы. Это плохая инвестиция.