Наследие, которое тебе принадлежит
Этой ночью я сплю на грани между нулём и ничем. Но, несмотря на это, просыпаюсь с ясным решением. Стою в библиотеке отца, перед столом, на котором он сверяет информацию из разных кодексов.
— У меня есть вердикт.
Он снимает своими гигантскими руками эти очки XS, которые носит для чтения — да, всегда вам говорил: они смешные, — щурится и после пары морганий направляет на меня всё своё внимание.
— Что касается линии, разделяющей добро и зло. Что из нас важнее: то, что мы есть, или то, что мы делаем с этим? — Я делаю шаг вперёд, поднимаю плечи. — Я хочу быть задротом-физиком.
Бам. Произнесено с полной уверенностью.
Когда тишина затягивается, а он не реагирует так, как я ожидал, я понимаю, что, наверное, мне нужно объясниться:
— Я хочу помогать. Как ты. Как ты помогал Рони. Как можно было бы помочь ещё… Может быть… — Я распахиваю руки, стараясь добавить силы своим словам. — Я хочу защищать своих, как ты нас защищал. Как тогда, когда ты спас нашу семью с помощью тех заклинаний, которые не дали тебе истечь кровью. Я хочу видеть между белым и чёрным. Ходить в серой зоне. Потому что только там скрыта суть человеческого.
Я выдыхаю весь воздух, которым надувал лёгкие, и смотрю ему в глаза.
— Я хочу, чтобы ты меня научил быть стражем. — На случай, если «задрот-физик» не было достаточно ясным.
Отец встаёт. Он единственный, кто заставляет меня поднять подбородок, чтобы смотреть ему в лицо. И вот я вижу его удовлетворённую улыбку под рыжей бородой. Он сжимает моё плечо, и я ощущаю гордость, исходящую от его жеста и взгляда; меня это немного ошеломляет. Я не привык к такому.
Я сжимаюсь, снова ощущая себя маленьким ребёнком. При нём я всегда так себя чувствую. Кажется, что я больше ребёнок, чем мужчина.
— Если я готов, — бормочу, опуская голову. Я знаю, что это не для всех. Вдруг я слишком далеко зашёл? Может, я перешёл черту.
В конце концов, я всего лишь ещё мальчишка, который умеет думать одной извилиной. Что я делаю, прося его об этом? Может, я даже его обидел. Он — серьёзный, внимательный, всю жизнь посвятил учебе… Как я могу хоть как-то с ним сравниваться?
— Хадсон. — Он выводит меня из раздумий, снова сжимая моё плечо.
Я снова поднимаю взгляд, боясь увидеть его гнев. Но его выражение лица остаётся тёплым и приветливым.
— Ты готов.
— Из-за того, что я твой сын? — сомневаюсь. — Потому что, если это так, думаю, Доме как раз и унаследовал всю эту генетическую мощь. Он гораздо более одарён. Он терпелив и умён, в отличие от меня. И ответственный. И…
Отец перебивает меня:
— Потому что ты вызвал анзу.
«Привлечён болью разбитых сердец», вспоминаю слова моего брата.
— Что? — я захлёбываюсь собственным дыханием и начинаю кашлять. Сначала потому, что мой отец, похоже, знает о том, что моё сердце было разбито, и, что ещё более тревожно, по ком. И второе — мы, кажется, предполагаем, что я стал причиной того, что эта ледяная буря с зубами и плохим характером пришла сюда и чуть не превратила нас в лёд.
Но отец улыбается.
— Я знаю, что ты его вызвал. Ты спас мне жизнь.
— А! — Я киваю, облегчённо вздыхая.
Да, это правда, я сделал это в бою. Я сосредоточился на всей своей боли, и… разве это не было вызовом? Но та же боль, которая привела его сюда. Особенно если не только я страдал, верно? Если боль этой вампирши с властью тоже могла бы его привлечь…
Нет.
Не хочу думать о Колетт. И о том, больно ли ей. О том, что наша совместная боль может быть настолько сильной, чтобы вызвать демона льда, который мог бы уничтожить мою семью и весь город.
Отец делает шаг ко мне и кладёт обе руки мне на плечи.
— И потому что ты чувствуешь силы тьмы.
Я моргаю.
— Разве это не делают все охотники?
Он улыбается загадочной улыбкой.
— Ты их привлекаешь. Ты очарован ими.
И да: я снова думаю о Колетт. О том, что…
— Это пульсирует в тебе.
Я отворачиваюсь и хрипло кашляю.
Мои уши стали красными, и я молюсь, чтобы отец говорил в общем, а не о какой-то определённой Дьяволице. Её присутствие так ясно в моей голове, что я почти верю, что оно может читаться снаружи, что оно звучит в каждом моём молчании.
Но он, похоже, не замечает. Он разворачивается и начинает копаться на своих полках, чтобы достать четыре тяжёлых тома, которые с грохотом кладёт на стол.
— Начнём?
Он выглядит как ребёнок, который только что получил подарок… Правда, ребёнок в два метра роста с сильными руками, покрытыми рыжим волосом и веснушками. Это вызывает у меня улыбку.
— Это делает тебя счастливым, да?
Отец смотрит мне в глаза.
— Меня делает счастливым, что ты счастлив, Хадсон. Что мои дети счастливы. Неважно, что для этого потребуется.
Наверное, это и есть смысл отцовства.
После того как я провёл с ним больше времени, чем когда-либо за всю свою жизнь, копаясь в книгах — да, это должно уже считаться каким-то магистерским курсом по задротству или что-то в этом роде — я встречаюсь с Мариам для того, чего я никогда не делаю с женщинами: поговорить.
А под «поговорить» я имею в виду то, чего я никогда не делаю: сказать ей, что я не хочу продолжать встречаться в стиле «давай встретимся без одежды». Потому что это неправильно, потому что моё сердце и моя кожа думают о другой.
А вот третье, что я никогда не делаю, — это давать объяснения. Обычно я позволяю счастливой даме самой решить, что она больше не хочет меня видеть, или просто уходит.
Мариам понимает. Ещё больше, когда я говорю ей, что эта другая девушка всё равно не будет со мной, так что в итоге мы оба остаёмся на том же месте.
— Это… Хадсон, не твоя двоюродная сестра, правда? — спрашивает она, тут же поправляясь. — Я хочу сказать, что очевидно, что это она. Но она не твоя двоюродная сестра, да? Не по-настоящему.
На её лице появляется такая забавная гримаса отвращения, что я не могу не засмеяться.
— Нет, Мариам, это не моя двоюродная сестра.
— Слава Богу.
Она вздыхает с облегчением, и в этот момент я чувствую лёгкую боль в своём гордости. Я-то решил порвать то, что у нас было, а её единственная забота — не окажемся ли мы с ней кровными родственниками, из-за чего она не сможет больше наслаждаться этим телом. Ну, никогда не пойму женщин.
Но, по-настоящему, я рад, что она приняла это спокойно. Она хорошая девушка, и то, что мы разделили, было приятным.
Затем она предлагает мне утешительные объятия, и я, признаться, рад этому.
Хотя это не спасает меня от холодного и одинокого возвращения домой. Серьёзно, как люди обходятся без секса? Они мазохисты или что?
Когда я прихожу домой, Доме снова что-то жрёт в кухне, как третий раз подряд. Да, его телосложение быка, который якобы зависим от анаболиков, требует несколько перекусов в день, желательно с кучей арахисового масла.
Я тоже мажу себе на кусок хлеба хорошую порцию того, что он оставил открытым, и сажусь рядом с ним. Вздыхаю.
— Полный отстой.
— Арахисовое масло?
Он смотрит на меня с таким ужасом, как будто оскорбил его саму суть, и я клянусь, что боюсь за свою физическую целостность. Похоже, он только что закончил тренироваться, потому что его торс с накачанными мышцами и без рубашки напоминает мне вышку НБА.
Что касается зависти — никакой. По-настоящему. Не то чтобы за все эти годы я мечтал быть большим шкафом из красного дерева, как мой брат, вместо того чтобы быть бледной книжной полкой.
— Нет, не арахисовое масло. Оно, обычное.
— Ага. — Он вздыхает с облегчением и снова расслабляется. Да, несмотря на разницу в цвете кожи… мы братья. Еда всегда на первом месте. Он делает здоровенный укус в свой бутерброд. — Так что же?
Я снова вздыхаю.
— Это всё про любовь.
Доме чуть не задыхается от смеха.
Ну, заслужил. Смеяться над бедами своего младшего брата…
Когда он успокаивается, он улыбается мне, как акула, с очень белыми и очень злыми зубами, заляпанными арахисовой пастой.
— Так ты влюбился, да…
— И это не дало ни хрена. Влюбляться — это полная фигня, — утверждаю я. — Это вообще не имеет смысла.
Он снова смеётся и хлопает меня по спине.
— Добро пожаловать в мир смертных, братишка.
Я показываю ему тот палец, который мама грозилась нам отрезать и покормить им зомби — буквально — если мы снова будем использовать его, чтобы продемонстрировать свои эмоции. Он смеётся ещё громче.
— Это из-за того, что ты возишься с папой? Смотришь, может ли быть обратный эффект от заклинания?
— Серьёзно, кто в здравом уме захочет испытывать это?
Доме качает головой и улыбается про себя.
— Кто может выбрать?
Я фыркаю и без энтузиазма нападаю на арахисовую пасту ложкой. Доме, наверное, видит, что я не в лучшем состоянии, потому что даже не ругает меня за то, что я засунул её обратно в его банку.
— А почему ты такой довольный?
Его улыбка становится шире.
— Я буду частью экспедиции в Европу с другими молодыми охотниками со всего мира, чтобы обмениваться знаниями, пока мы разрываем всякую нечисть. Папа мне устроил.
Потому что «Меня делает счастливым, что мои дети счастливы, независимо от того, что это будет значить», как раз-таки временное разделение с одним из них. Я улыбаюсь. Он выглядит реально воодушевлённым этим. И я осознаю, как сильно ему нужно было прекратить чувствовать себя одиноким, влиться в большую команду и встретить новых людей, хотя он никогда и не жаловался.
Теперь я хлопаю его по спине, рискуя вывихнуть себе палец.
— Рад за тебя, братишка.
И за то, что папа это сказал.
Затем я задумываюсь:
— Хотя это значит, что теперь нас будет меньше для того, чтобы поделить ярость мамы, когда она злится.
Широкая улыбка с арахисовой пастой снова появляется.
— Удачи с этим, брат.