И вот, вдруг… нас стало много
— Куда ты идёшь? — жалуюсь, когда она освобождается из моих объятий и встает с кровати.
Секс был дикий. Ну, надо было постараться, чтобы «Твой гороскоп точка ком» остался доволен. Намного более дикий и необузданный, чем вчера.
Колетт возвращается с маркером в руке.
— Я собираюсь вручить медаль мистеру Игнасио, — открывает фломастер и начинает рисовать на моём члене. — Он её заслужил.
— Ах, вот наконец-то кто-то оценил, как следует.
— За второе место.
И эта сука рисует большую цифру два в центре круга.
— Эй! — возмущаюсь.
— Извини, — она улыбается мне с притворной невинностью. — Первое место только для скорпионов. Но, эй, ты хорошо постарался. Главное — участие, не так ли? Всегда должны быть и неудачники.
Я фыркаю.
— С тобой рядом я, похоже, больше не выиграю ни в чём, да?
— Очевидно.
Я снова фыркаю, принимая поражение, и притягиваю её к себе, чтобы она упала мне на грудь, обнимаю её крепко.
— Ладно. Но только потому, что вместе мы действительно лучшие.
Она целует меня, а её внимание уже переключается на мою шею. Она трогает два красных пятна. Там, где она меня укусила. Там, где я предложил и настаивал, обещая, что в этот раз будет иначе. Потому что я хотел увидеть её наслаждение. Потому что я хочу от неё всего.
— Всё в порядке? — обеспокоенно спрашивает она, с тенью вины в глазах.
Я ловлю её руку и целую её пальцы.
— Лучше, чем когда-либо.
Три поцелуя — и я её убеждаю.
— Ну, тогда… нам стоит уже одеться и притвориться хотя бы немного нормальными людьми, не одержимыми пороком и похотью. Как тебе?
— Порок и похоть? С какого века ты?
И я спрашиваю её совершенно серьёзно.
— Ты бы удивился, — отвечает она, бросая мне мою одежду. — Пошли. У меня тут отчёты на проверку.
В гостиной она надевает очки, садясь за ноутбук.
— У вампиров тоже есть очки? — спрашиваю я, любопытствуя.
— Это не диоптрические очки, а с фильтром для света. Он меня раздражает, слишком яркий, — объясняет она, уже полностью сосредоточенная на наборе текста.
Я киваю, это имеет смысл. Мой взгляд скользит по огромной картине, которая висит на стене. На белом фоне, защищённые стеклом, сохнут сотни розовых лепестков, образующих спирали. Некоторые кажутся очень старыми, пергаментными и коричневыми, другие свежие, их цвет ещё живой, а между ними — целая палитра состояний.
И вот я понимаю:
— Это твои шипы.
— Что? — Отрывает взгляд от экрана.
Я показываю на картину, затем на татуировку на своём плече, тоже розу.
— Это твои шипы. Твои охоты. Ты продолжала их считать.
Потому что она — охотница и никогда ею не переставала быть.
Она опускает голову.
— Самые важные не здесь.
Те, кого она любила и убила.
Вдруг её охватывает грусть, и я ощущаю, как она отдаляется от меня. Я хватаю её за руку, пытаясь вернуть её к себе, но в её глазах я вижу пустоту, тёмную и бездонную.
Мне приходит в голову ещё один вопрос:
— Ты была влюблена в него? — Я понимаю, что не должен ревновать к какому-то парню, который, возможно, уже помер века назад, но… — В мужчину, за которого ты собиралась выйти замуж?
И хорошо, что я слушал её, когда она говорила, что надо одеться, потому что прежде чем она успеет ответить, Постре громко лает, кто-то ломает замок, и дверь в дом распахивается от удара.
— Хадсон!!
Мама врывается, с самым недовольным выражением лица, с автоматом в руках, а в её взгляде — убийственная ярость.
Она резко останавливается, увидев нас. Моя рука всё ещё держит руку Колетт, и вся ситуация явно читается. По расслабленным позам наших тел, по этой уютной и интимной атмосфере.
Не то чтобы я воткнул мистера Игнасио ей по полной, хотя, признаюсь, мне бы так больше понравилось, но ситуация очевидна.
Мама опускает оружие, и разочарование накатывает на её лицо.
— Скажи, что это не правда, — она умоляюще смотрит на наши соединённые руки.
Колетт отпускает меня и отворачивается.
— Брат! — появляется Дом, с оружием наготове. Его лицо освещает облегчение, как только он меня видит. — Братишка!
Потом он смотрит на Колетт, и удивление захватывает его. Папа — последний, кто появляется на пороге.
— У меня было видение, — объясняет Дом. — Я видел… я тебя видел… — он указывает на Колетт подбородком. — Почувствовал её жажду, и ты лежал, а она бросалась на тебя…
— Чёрт возьми. — Я провожу руками по волосам и поворачиваюсь к Колетт. — Как, мой брат это видел?!
Когда мы тут научно проверяли «Твой гороскоп точка ком»?
— Он выпил мою кровь… — пожимает плечами она. — Ментальная связь была возможностью.
Я закрываю лицо руками, и в моей памяти проходят лучшие моменты. Дикие.
— Ты был… как бы внутри её головы? — спрашиваю я у Дома.
Он сомневается.
— Да, что-то вроде того. — Он подходит ко мне. — Я думал, ты в опасности. Я её видел… Вас видел…
Колетт молчит, но её гримаса, когда она отворачивается и щёлкает языком, говорит всё за неё, и я краснею до самых кончиков волос.
Мой брат делает отвращённый жест.
— Чёрт! — Отступает, трясёт головой, пытаясь вытряхнуть из головы некоторые образы. — Чёрт! — зажмуривает глаза. — Полейте мне глаза хлоркой, пожалуйста. И в мозг тоже. Лоботомию, умоляю!
Чувствуя напряжение в воздухе, Постре спрыгивает с дивана и бежит к нему, весело виляет хвостом, раскидывая лапы, как будто говорит: «Братишка, не переживай, тут всё нормально. Эти двое просто всю ночь и утро трахались, но, эй, Хад мне принёс бургер с картошкой, хотя без пиццы».
Мама направляет оружие на меня.
— Начинай объясняться, Хадсон.
Фу, она даже не сказала: «Армандо». Всё серьёзно.
— Ну… ну… — Я жестом показываю успокоиться и бросаю быстрый взгляд на Колетт.
Большая ошибка. Потому что я даю маме идеальную панораму моей шеи.
— Она тебя укусила! — Поднимает оружие и целится в неё.
— Нет! Ну… да. — Я начинаю путаться с руками, которые не знают, куда деть. — Но это было по моей просьбе. Я сам ей разрешил. Всё в порядке, мам. Я сам попросил.
Дуло оружия направляется на меня, и я чувствую, как мои яйца становятся мизерными.
— Ты проклят? — Делает шаг, палец на курке. — Скажи, что ты проклят!
— Нет, чёрт возьми, мама, убери это! Ты же меня убьёшь!
— Может быть, и сделаю!
Колетт встаёт. Наверное, на случай, если мама в меня выстрелит.
Мама на секунду отворачивает оружие.
— Ты стой там. — Мечет в меня взгляд и снова направляет оружие на меня, ещё раз покачав его. — Ты пил с неё?
— Нет, мама. Я не превращусь, ладно? Это был всего лишь маленький укус. — Поднимаю руки в жесте мира. — Можно уже, пожалуйста, убрать это, мать твою?
Папа шагает вперёд и кладёт руку на её плечо.
— Изабель… — просит он. — Давайте все немного успокоимся.
Мама ворчит, но в конце концов нехотя опускает оружие. В этот момент я бы поцеловал папу в яйца. Потому что у него огромные яйца, и он спасает мои.
— Ладно… — Думаю, теперь моя очередь. — Раз уж все здесь… — Я оглядываю свою семью и свою вампиршу. Мы ещё не обсудили это, но, похоже, нам с ней придётся пожениться, потому что, если не так, мне, наверное, придётся стать лысым и с голосом, который поднимется ещё на октаву выше на всю жизнь. Я хлопаю в ладоши. — Ну, так вот, представляю вам…
— Колетт.
Появляется мистер Питер, на сей раз опережая меня. Я смотрю на него и фыркаю.
— Чёрт, кого же ещё не хватало, — ворчу себе под нос.
Ну да, добро пожаловать на семейную встречу. Конечно, красавчик.
Он не отрывает глаз от Колетт. А она — от него. Она моргает, ошарашенная, затем закрывает рот руками, шагнув вперёд.
— Колетт. — Мистер Питер снова произносит её имя и достаёт пистолет, чтобы прицелиться в неё. Ну да, мы все прям такие спокойные сегодня утром.
Она замирает на месте. Они удерживают взгляд друг друга. Колетт опускает руки и расправляет их по бокам.
— Я не буду с тобой сражаться.
Так, что-то здесь происходит, и мы, видимо, не в курсе. Немного контекста, пожалуйста.
Но ни контекста, ни хрена. Мистер Питер нажимает на курок, и серебряная пуля пробивает Колетт грудь. Её тело вздрагивает от удара. Она отклоняется назад и прикрывает рану рукой. Кровь начинает сочиться, окрашивая её джемпер в красный.
Проходит несколько секунд, в которых никто не дышит, и она поднимает голову, глядя на него — больно, усталой, но живой.
— Ты же знаешь, что это не сработает.
— Ну, тогда я буду продолжать пытаться, пока не сработает. — И целится ей в голову.
— Эй! Всё, хватит! — Я выбиваю у него оружие, ударив по запястью, и ногой отбрасываю его, когда он падает на землю.
— Наглый сопляк!
Он пытается ударить меня, но я отталкиваю его. Он сталкивается со стеной, и с неё падает картина, ударяя его по голове. Стекло разбивается, и осколки падают на него.
— Папа!
Колетт бежит к мистеру Питеру с тревогой на лице.
— Папа? — повторяет Доме.
— Папа? — повторяю и я.
— Папа! — настаивает она, игнорируя нас, потому что эта беседа — самая умная и самая не повторяющаяся за всю историю.
«Отлично, Хадсон. Ты только что напал на своего тестя. Учитывая это и маму, решившую разнести тебя на куски, твои первые серьёзные отношения стартуют просто на ура. Очевидно, что это тебе даётся, как по маслу».
Колетт пытается помочь ему, но он отстраняется и стряхивает с себя осколки стекла.
— Не тронь меня, тварь! — рычит он. — Клянусь, я затащу тебя в ад, даже если это будет последнее, что я сделаю! Ты забрала у меня всё!
Она отступает с жестом, который должен был бы успокоить его. В её глазах — разрывающая боль.
— Папа…
— Ты не моя дочь! — ревёт он. — Ты всего лишь обитаешь в её теле. — Достает серебряный нож и целится в неё. — Я не успокоюсь, пока не дам ей тот покой, который она заслуживает. — Слеза катится по его глубоким морщинам. — Моя бедная девочка…
— Это я! — вскрикивает Колетт. — Я здесь! — Она бьет себя в грудь и делает шаг вперёд. — Посмотри на меня! Посмотри на меня!
Они встречаются взглядами, в тишине. Питер так крепко держит нож, что его рука начинает дрожать.
Колетт вздыхает, стараясь успокоиться.
— Если я не твоя дочь, почему я выбрала тот город, где родилась мама? Почему я каждый день ношу ей цветы на могилу?
Я вспоминаю это. Свежие цветы на могиле: Анджела Миллер.
«Пусть твой свет ведет нас через тьму», гласит надпись на могиле.
Семья охотницы, молящаяся о её защите из того мира.
— Мою жену убила арпия, — с ненавистью произносит Питер. — Существо вроде тебя.
— Да. Когда мне было семь. И той ночью, когда мне исполнилось шестнадцать, я сбежала и вернулась только через две недели, с её головой. — утверждает Колетт. — Я отомстила за маму и принесла тебе убийцу к ногам! Ты гордился мной… И всё равно наказал, за то, что не послушалась, что действовала по своему усмотрению. Ты бил меня на глазах у всей академии, которой ты командовал. В Оттаве. Дома. В единственном доме, который я знала. И я приняла это с гордостью. Ни слезы, ни вздоха. А потом я плакала одна в своей комнате, вытирая кровавые следы. Но мне было все равно. Я гордилась этими ранами, потому что они были символом того, что я достигла.
Вот как воспитывает Питер. Настоящий отец. С публичными порками. При нём моя мама с её автоматом начинает казаться милейшим существом.
Кровавые слёзы — единственные, которые может пролить вампир — выступают в глазах Колетт, и она торопится вытереть их. Но он видит их. Видит и крепче сжимает нож.
— Ты проклята.
Но Колетт не останавливается:
— Я тренировалась сильнее всех! Я старалась больше всех! Чтобы заполнить ту пустоту, которая осталась с момента смерти мамы. Чтобы исцелить твою боль. Чтобы наконец-то ты стал смотреть на меня, а не на неё. Чтобы в твоих глазах была гордость, а не печаль, когда ты сталкиваешься со мной. Я была лучшей! Твоей лучшей ученицей, твоим лучшим солдатом. Твоей единственной дочерью, даже если ты был больше генералом, чем отцом.
Она делает шаг вперёд и вытирает ещё одну слезу.
— Я обещала себе этому мужчине, которого ты выбрал для меня, что отдам тебе своё будущее, свою жизнь, своё тело, целое поколение лучших воинов. Я ловила всех монстров, которых ты мне велел, и даже больше. — Она указывает на картину с лепестками роз. — Я продолжаю это делать! Пусть ты меня признаешь, я по-прежнему остаюсь той охотницей, которой ты меня научил быть. Я защищала этот город и его окрестности годами. Для мамы. Куда бы я ни шла, я ищу, преследую и ловлю. Я продолжаю это делать ради тебя! Потому что это единственный способ жить. Всё ради тебя!
— Есть кое-что, что ты могла бы сделать для меня, — Питер делает шаг вперёд с ножом, в его голосе нет ни капли сострадания. — Умереть. Освободить душу моей дочери, чтобы она могла наконец-то покоиться с миром.
Чёрт, похоже, я не один в этой комнате, кто сейчас хочет вогнать кулак Питеру прямо между глаз, чтобы, может, он хоть немного задумался. Но, конечно, ждать его благословения, чтобы поиметь его дочь без тормозов, это всё-таки влечёт за собой определённые трудности.
Колетт закрывает глаза. Когда она снова открывает их, её слова звучат, как будто из самых глубин её души, сломленной и усталой.
— Я пыталась. Клянусь, я пыталась. — Она смотрит на него, и её взгляд как будто сквозь годы. — Я сама вонзала в грудь кол. Один раз, два… десять. Я подожгла себя. Отсекла голову, и моё тело вернуло её. Каждый раз, когда я пыталась, Джекки выдумывал для меня всё более страшные наказания. Она собирала меня, ждала, пока я заживу, а потом снова начинал меня пытать за то, что я осмелилась не подчиняться. За то, что разрушила ее любимую игрушку. И я терпела. И снова пыталась. Я прыгнула в Сену и провела тридцать семь дней с тридцатью семью ночами, закованная в цепях под водой. Одна, в ожидании. И думала о тебе. О том, что, возможно, ты найдёшь моё тело, когда продолжишь меня искать, и возьмешь его в свои руки с гордостью, прежде чем похоронить. — Она делает паузу и тяжело вздыхает. — Но это не сработало. Ничего не сработало. — Она касается раненной груди, которая уже не кровоточит. — Прости, что не смогла умереть ради тебя, папа. Потому что ты знаешь, я всегда была готова. Отдать тебе свою смерть, как я отдала свою жизнь. Прости, что Джекки не убила меня той ночью, когда погибли многие из наших. Прости, что я стала твоим разочарованием.
Она поворачивается спиной и смотрит на картину с лепестками.
— Не важно, вампир я или нет, правда? — Она бросает взгляд через плечо. Душа как порванная тряпка в её глазах и голос, сдавленный отчаянием. — Я никогда не буду достаточно хороша для тебя. Я никогда не буду достаточно для тебя.
Питер не отвечает. Он уже долго стоит, дрожа, лицо покраснело, вены на лбу вздулись от напряжения. Мужчине явно нужно сесть и выпить пару чашек успокоительного. Чтобы хоть как-то переварить всё это.
Колетт смотрит на него с жалостью.
— Посмотри на себя, папа. Ты слишком много лет тянул этот груз. Ты стареешь. Я должна заботиться о тебе. Держать твою руку каждое утро и гулять с тобой на закате. Не спрашивать каждый день, не сдохнешь ли ты уже, пока мы играем в кошки-мышки.
Она тяжело вздыхает и решается подойти к нему.
— Папа…
Мистер Питер даёт сбой. Он пытается отступить, атаковать, отскочить и говорить одновременно, но все, что ему удается — это заикаться, бормоча что-то бессмысленное, с каким-то странным, неестественным движением. В конце концов нож выпадает из его руки, и он хватается за грудь с гримасой боли. Он прижимает грудь, его глаза просят помощи, и он ищет опору, когда начинает падать.
— Папа! — Колетт ловит его до того, как он коснется пола, и укладывает его голову себе на колени. — Инфаркт! У него инфаркт!
Она начинает делать ему сердечно-легочную реанимацию, пытаясь заставить его сердце продолжить биться, и смотрит на меня.
— Скорая!
— Да, конечно!
Я достаю телефон, пока она продолжает манипуляции.
— Папа, папа… Пожалуйста, — умоляет она, и вдруг начинает рыдать.
Она на секунду замирает, прижимает ухо к его груди. И вот так, лежа на нём, закрывает глаза и всхлипывает.
— Если я не твоя дочь… почему я всё равно тебя люблю?