Никогда не смогу тебя полюбить
После того как Колетт попросила мою толстовку, чтобы накрыть её джемпер, запачканный кровью, прежде чем приедут медики, она садится в скорую с отцом, и они исчезают по направлению к больнице.
Я смотрю на свою семью и хлопаю в ладоши.
— Ну… кажется, представления откладываются.
Не то чтобы я этому рад, знаете ли.
Сломанная дверь, пуля в грудь и скорая помощь… Можно сказать, что наш «Приезжай, познакомься с моей семьей» не прошел так уж плохо.
Через пару часов, когда нас наконец-то пропускают, мистер Питер подключён к аппаратам, лежит в постели с кислородной маской. Колетт держится на почтительном расстоянии, с потерянным взглядом.
Папа стучит по дверному косяку, слегка постукивая костяшками пальцев, и первым входит в палату. Мы следуем за ним. Потому что мы, Мюррей-Веласкес, всегда идём толпой. Хотя все же Постре оставили в машине.
— Как он? — интересуется наш патриарх.
— Нормально, спасибо. Врачи говорят, что без проблем восстановится. Это был просто нервный срыв. — Глаза Колетт скользят по каждому морщинистому изгибу лица её отца. Она тяжело вздыхает и говорит себе под нос: — Он так стар…
Потом она вспоминает о нашем присутствии и оборачивается к нам.
— А ты? — спрашивает она моего брата.
Доме поднимает большой палец.
— Всё в порядке.
За исключением того, что ему привиделся интимный сон с участием его младшего брата, который мы больше никогда не будем вспоминать. Никогда.
Мама остаётся топтаться у двери, барабаня пальцами по бедру от нервозности, так что я прохожу вперед. В комнате становится тихо, и все взгляды устремляются на нас. Я сглатываю, немного смущённый, и подхожу к Колетт.
— Цветы? — Она смотрит на букет с забавной улыбкой.
— Знаешь, чтобы не умер. Мои цветы — это точно.
Колетт смеётся, и я, наконец, добираюсь до неё, чтобы прижать её к себе. Слышу, как мама затаила дыхание. Но когда Колетт обнимает меня в ответ, я кладу подбородок на её голову, закрываю глаза, и всё, что происходит за пределами этого момента, исчезает.
Целую её в волосы, пытаясь передать поддержку и заботу.
— Я не знала, что твой отец жив.
— Я тоже не была уверена. С тех пор, как я его в последний раз видела, прошло много времени. Я думала, что это очевидно: это же родной город мамы. Думаю, что, хотя я и пряталась, он всё равно надеялся, что когда-нибудь я его найду. Что не буду…
— Я думал, ты намного старше, если честно. Пару веков как минимум. Надо бы тебе крем для лица сменить, а то этот не помогает.
Мне удаётся её рассмешить.
— Да, это… — вмешивается Доме, откашливаясь, и мы оба отстраняемся друг от друга. — Когда ты родилась?
— В 63-м. 1963.
Доме свистит и кидает взгляд на наших родителей. Они тоже не юные.
— Меня превратили в 26 лет.
— Чёрт, это было в 89-м. Всего два года до моего рождения. — Доме быстро проводит расчёты и начинает стучать по клавишам на своём ноутбуке, сидя на подлокотнике дивана, как типичный человек, который тащит компьютер в больницу и ещё умудряется работать — вот у него наглости! — и продолжает: — Значит, охотница, да?… Ахах! Вот она, Колетт Миллер.
Он показывает экран, и Колетт подходит поближе, заинтригованная.
— О, не может быть. — Она смеётся.
Я подглядываю. Это старое видео с большим шумом и чёрными полосами.
— Это я! — Она с энтузиазмом указывает на себя.
На ней кимоно, она эффектно двигается на татами, сражаясь с партнёром.
Доме гордо кивает.
— Архивы Альянса, офис в Оттаве.
— О, Боже, а это… — она трогает другую студентку с нежностью и снова смеётся. — И вот здесь Рокс и Нико!
— Ох, это должно было быть больно, — хвалит мой брат её последний удар. — Ты была очень хороша, да?
— Я была лучшая.
Она делает высокомерное лицо, и Доме поднимает руки в жесте мира, прежде чем снова показать ей другое видео, а потом фотографию на выпускной доске.
— О, вау. Ты закончила в 19 лет?
Колетт гордо выпрямляется. Для охотников нормально заканчивать учебу в 21–23 года.
Я не могу оторвать глаз от них: она и мой брат сидят вместе, совершенно спокойно, как будто это их обычная жизнь, они копаются в прошлом. Мне нравится. Видеть их такими расслабленными, как в какой-то повседневной сцене, и думать, что это возможно — что это может быть моим будущим. Колетт и моя семья.
— Эй… а что с твоей прической и плечиками? — подшучиваю.
Она толкает меня в плечо.
— Молчи уже, миллениал. Вы вообще не понимаете в моде.
— Нормально, что ваше поколение пристрастилось к наркотикам; тяжело пережить то, что я сейчас вижу.
— Колетт? — Голос её отца, слабый и беспомощный, прерывает нас, его взгляд всё ещё не может сфокусироваться.
Он встаёт, но не двигается, нерешительный.
— Колетт? — снова зовёт он, поднимая руку с датчиком пульса.
— Я… я здесь, — осторожно отвечает она.
Его зрачки наконец-то находят её, и он улыбается, облегчённо.
— Моя девочка. — Он делает жест, чтобы она подошла. Она подходит, всё ещё сомневаясь. Кажется, мы все затаили дыхание, ожидая.
— Я здесь, папа. — Она нежно берёт его протянутую руку и прижимает её к груди.
Он закрывает глаза.
— Мне снилась кошмар… — Он медленно открывает глаза и оглядывается. — А мама? Анджела? Анджела?
Колетт берёт его лицо в ладони, чтобы он сосредоточился на ней и перестал пытаться встать, чтобы посмотреть через дверь.
— Она пошла гулять с бабушкой. Скоро вернётся.
Мистер Питер расслабляется и легко похлопывает её по руке.
— Хорошо, хорошо. — Вздыхает, и кажется, что он снова хочет заснуть, но снова открывает глаза и смотрит на неё с любовью. — Моя девочка… Смотри, какая ты большая. — Он поднимает дрожащие пальцы, и она наклоняется, чтобы он мог погладить её лицо, сдерживая слёзы. — Такая красивая, как твоя мама. Ты всегда была её светом. И всей моей яростью. — Наверное, его губы чувствуют себя очень странно и неуклюже, когда он пытается улыбнуться. Должно быть, такое хорошее обезболивающее, что ему вкололи. — Я так горжусь тобой, моя маленькая серебряная ножка.
Колетт рыдает, вытирает слёзы, не давая им упасть, и прижимает его руку к своему лицу после того, как поцеловала ладонь.
— Извини, папа.
— За что?
Она замолкает, и он снова улыбается ей. Неуклюже гладит её волосы.
— Моя девочка… Ты всегда была моей самой большой радостью.
Зевает, моргает, и его рука перестаёт её гладить, когда он закрывает глаза, а его голова наклоняется вбок — он заснул.
Колетт отходит с каким-то звуком, напоминающим смесь всхлипа и вздоха, и прячет лицо в руках. Она отворачивается, чтобы поплакать. Когда она приходит в себя, она очищает лицо и целует лоб отца, не спеша, но с чувством.
Затем она отстраняется и принимает твёрдое выражение лица. Воин, готовый к бою. Подходит к двери и смотрит на нас оттуда.
— Присматривайте за моим отцом, пожалуйста. И убедите его, что он уже стар для этого.
— Эй, подожди! Куда ты пошла? — Я вздрагиваю, подскакивая.
Её глаза смотрят на меня с жалостью.
— Исчезнуть. Как всегда.
— Что? Нет!
— Хадсон. — Её голос пытается остановить меня, когда я уже двигаюсь к ней. Она качает головой, и её взгляд уходит к моим — так, что я понимаю, что её решение принято. — Это твоя семья. А мне в ней места нет. — Её внимание переключается на отца, и она шепчет. — И в моей тоже.
— Это не правда! — Я хватаю её за руку и поворачиваюсь к ним, прося их поддержки. — Скажите ей.
Доме смотрит на наших родителей. Они молчат, и у него появляется такое выражение лица, как будто у него в животе что-то застряло, и он не знает, что с этим делать — то ли в туалет бежать, то ли вырвать. Ни того, ни другого.
— Хадсон… — Колетт пытается освободиться. Я не отпускаю её, и её глаза молят меня отпустить. — Я просто поставлю вас в опасность.
— Чепуха! Ты на правильной стороне, Колетт. Ты нас всегда выручала!
— Это не отменяет того, что я делала ужасные вещи. — Я пытаюсь её перебить, но она останавливает меня жестом. — И буду делать их снова. Если Джекки попросит. И вы будете первыми.
Джекки. Снова это имя, между нами.
— Что, чёрт возьми, это значит? — Я уже не то, что ревную, а просто не понимаю, как она может заявлять, что готова забыть о том, кто она и кто мы для неё, ради этого типа. — То есть, серьёзно? — Я тут с мамой рискую всем, а она мне такое несёт. — Да брось, не придуривайся, Колетт.
Она сходит с ума от разочарования и смотрит на моего отца с мольбой.
— Объясни ему, — просит она.
Я смотрю на них поочередно.
— Что мне объяснить?
— Ты понимаешь, о чём она говорит, правда? — Она пытается удостовериться, и папа кивает.
— О чём? — Я схожу с ума.
Колетт сжимает губы.
— Что я не свободна. — Она смотрит на меня и с грустью улыбается. — Всю жизнь меня тренировали быть оружием, и этим я стала. — Она делает шаг ко мне и убирает прядь волос с моего лба. Несколько секунд смотрит мне в глаза. Затем закрывает свои. — Вот почему я никогда не смогу тебя полюбить.
Она целует меня в губы.
Когда я хочу что-то сказать, её уже нет. Передо мной остаётся лишь её пустота.
«Никогда не смогу тебя полюбить».
Это больнее, чем пуля.