Умереть
Я держу её, чтобы она не ударилась о землю. Сажусь и обнимаю её.
— Колетт…
Я начинаю плакать, как ребёнок.
Она слабо улыбается и касается моего лица. На её лице появляется болезненная гримаса, она тянется к груди.
— Колетт, что ты наделала? — Я качаю её, убаюкивая, прижимая к себе.
Мне не хватает воздуха, я цепляюсь за её тело. Подо мной — только пустота. И я падаю, падаю, падаю.
— Хадсон.
Я оставляю немного пространства, чтобы взглянуть на неё.
— Что?
— Я запуталась. Разве это не было твоей «пиццей или картошкой»?… Почему теперь я твой отец?
Я высмаркиваюсь и пытаюсь взять себя в руки, чтобы хоть что-то сказать:
— Нет, мой отец — это не ты. Ты — мой Френк.
— И Френк не твой отец?
— Нет-о-о! Да… Подожди, ладно. Френк — мой отец. Он действительно мой отец. Но Френк — это ты, потому что ты значишь для меня вот что.
Она поднимает одну бровь. Похоже, она вообще ничего не поняла.
— Слушай, я всегда был больше похож на свою мать, — объясняю я. — Она была жёсткая, одинокая, говорила, что никогда никого не полюбит. Пока он не появился. И они влюбились, и это было именно то, что ей нужно было. Это была та самая дырка, в которую попала её шпилька, или как там это говорится. Каблук подошел к туфельке.
— То есть я твоя туфелька?
Я киваю с полной серьёзностью.
— Да.
— Странная и не подходящая?
— Точно. — И снова теряю контроль и начинаю плакать. — Но вот теперь, вместе, мы имеем смысл.
Руки Колетт неловко ласкают моё лицо, пытаясь вытереть слёзы.
— Я знаю, тебе нравится вставлять вещи в дырки, но если говорить о том, кто тут более жёсткий… тогда я бы сказала, что твоя мать — это я, а ты — мой Френк.
— Ладно. — Я соглашаюсь, чтобы она осталась со мной. Целую её в губы и рыдаю у неё на устах. — Ладно. Как скажешь.
Мы улыбаемся друг другу, поглощённые взглядом. Минуту. Две…
— Эй, а почему ты не умираешь?
Говорю это, как есть.
— Ого, не становись таким романтичным, пожалуйста.
— Нет, серьёзно.
Колетт тоже открывает глаза, удивлённая, резко осознавая, что я прав.
Наши руки, всё ещё вместе, движутся к её груди, где пятно крови уже высохло.
Мы одновременно поворачиваемся к моему отцу.
— Почему она не умирает?
Он трет лоб, задумавшись.
— Потому что она разрушила своё проклятие, — вмешивается мама. Она смотрит на Колетт, и я почти уверен, что в её голосе и взгляде есть что-то похожее на восхищение. — Викториус не может повернуться против своего создателя. Он не может ему навредить. Она разрушила свою служебную зависимость, ту самую связь, которая их связывала, именно тогда, когда вонзила нож, перед тем как убить его и уйти с ним.
Теперь папа смотрит на маму с гордостью, восхищённый её выводами. Он подходит, чтобы обнять её за плечи и поцеловать в макушку. Затем он оглядывает нас.
— Битва титанов наконец-то имеет победителя. Самую сильную волю. — Он кивает, задумчиво. — Викториус со всеми его преимуществами, но свободный. Викториус, способный создавать таких, как он, без хозяина, которому служить.
Я моргаю, переваривая всё это. Она укладывается у меня на коленях и закрывает глаза, всё ещё усталая, но крепко цепляясь за эти слова, повторяя их в голове: свободная. Я вижу, как она улыбается, прижавшись к себе.
— Хадсон, — шепчет она, всё ещё с закрытыми глазами.
— Что?
— Ты полный неудачник в метафорах, особенно в романтических.