Ну вот мы все и собрались
— Колетт!
Когда я врываюсь в её дом, уже наступает вечер, и гостиная залита оранжевым светом уличных фонарей, а небо потухло, как усталый зевок. Она поворачивается ко мне с сумкой, почти полной, но с пятнами засохшей крови, которые пересекают её щеки и глаза, следы какой-то невыразимой печали по всему лицу. На ней всё ещё моя толстовка.
— Хадсон… — Её взгляд рушится. От боли, страха, сомнений. Губы подрагивают. — Дурак.
Но она бросается ко мне, и я прижимаю её к себе.
— Колетт. — Я глажу её волосы, когда она всхлипывает.
— Хадсон!
Конечно, моя семья пришла следом. Я же вам говорил, что у семьи Мюрреев-Веласкес всё всегда вместе, и, разумеется, самый важный момент моей жизни не стал исключением.
Но я их игнорирую, сосредоточившись на ней.
— Колетт, — шепчу ей, — ты мой Френк.
Она поднимает лицо, чтобы посмотреть на меня. Я держу её за подбородок и вытираю слёзы большими пальцами.
— Пожалуйста, останься со мной. Мы найдём способ.
Потому что да, все эти речи о том, что «я никогда не смогу тебя любить», но такая умная и сильная женщина, как она, не могла бы терпеть такого идиота, как я, без малейшего чувства.
— Смотри, я тебе принес… — Показываю ей её серебряный кинжал, тот, с рунами, который она использовала против анзу, и который я всё никак не возвращал ей. — Чтобы ты помнила, кто ты есть. Потому что вот она, Колетт. Охотница с головы до ног. Ты не совершенна, как и все мы, но мир становится лучше, когда ты в нём. И там, прямо там, я тоже хочу быть.
Ладно, может, в моей голове это звучало лучше, потому что Колетт напрягается, делает шаг назад и смотрит на меня с чистым ужасом.
Я слышу лай Постре — видимо, родители снова оставили её в машине, следуя за моим такси. Лай глубокий, долгий, как предупреждение, которое заставляет мои волосы встать дыбом.
Фонари начинают мигать. В воздухе раздаётся щелчок, и выбивают предохранители.
Колетт смотрит на нас с паническим выражением, бледная, съёженная, как будто сама сжалась в себе.
— Она здесь, — шепчет она, без голоса. — Вам нужно уходить. — И вдруг как будто оживает. — Быстро!
Доме шагнул вперёд, чтобы схватить меня за руку и потянуть к выходу.
Но времени не хватает.
Мы успели отступить лишь на несколько шагов, когда звонкий и нарочито сладкий, почти игривый голос наполнил каждый угол дома, как если бы он полз от самых фундамента и забивал весь воздух, которым мы дышим.
— Коолеетт… — Тонкий, медовый, липкий, как стекающая по стенам жидкость. — Коолеетт…
Фонари снова начинают мигать. Холодный, влажный ветер создаёт сквозняк.
Смех. Детский и пронзительный. Неестественный.
Все двери захлопываются одновременно.
Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на Колетт, но она уже вся сосредоточена на пороге кухни.
— Жаклин.
Помните, как Колетт дала мне маленький шлепок по губам, когда я решил, что она — секретарша, и спрашивал про её начальника? Ну вот, я тоже получаю от жизни урок за то, что верил, что тот самый «крутой» вампир был каким-то Джеком.
Потому что, когда она произносит имя почти с почтением, к нам выходит девочка лет двенадцати, с кожей такой бледной и хрупкой, как старинный пергамент, и улыбается. Улыбка такая, что при двух клыках кажется, будто она вся в остриё.
— Моя Колетитта.
Она ростом не больше метра пятидесяти. Волосы огненно-рыжие, спутанные, как после бурного дня. Ноги босые, в пышном, порванном и изодранном платье, будто она с ним не церемонилась. Она выглядит измождённой и чуждой этому месту. Линия декольте запачкана кровью, след, что стекает от уголков её губ, и который она даже не попыталась стереть. В руках она крепко держит потрёпанного плюшевого медведя, грязного и с одним глазом.
— Колетитта… — Она смеётся и подпрыгивает, подходя ближе. Танцует вокруг неё, поднимая юбки платья, ожидая комплиментов. — Радостно меня видеть? Прошло так много времени. — Берёт её за руку и трется ею. Потом делает гримасу. — Ты никогда не навещаешь меня. — Её лицо внезапно искажает злоба, и она скручивает руку Колетт. — Ты обещала вернуться! — Вцепляется в неё ногтями, прокалывая кожу до крови. — Ты так переживала, что Уильям тебя заколебал, что ты нуждалась в одиночестве… Ты была так грустна… — Снова гримасничает и лижет её раны. — Я хочу, чтобы ты была счастлива. Хочу, чтобы ты была довольна. — И вдруг, как будто ей пришла озорная мысль, она улыбается. — Я прислала тебе мою армию зомби, чтобы ты знала, что я иду. Получила их? — Она хлопает в ладоши и заставляет своего медведя танцевать в воздухе. — Зомби такие прикольные, правда?
— Да, Джекки. Они классные.
Девочка вытягивает язык, выражая отвращение.
— «Да, Джекки» — она подражает ей. — Ты всегда одно и то же говоришь: «да, Джекки», «нет, Джекки».
Она топает ногой, и её злость усиливает хватку на шее медведя, угрожая оторвать ему голову.
— Я не ребёнок! Я прожила гораздо больше, чем ты. Смотри на меня! — Она распахивает юбки своего платья, кокетничая. Я замечаю, что она ярко накрашена, как тот, кто украл мамину косметику, впервые, кто не может увидеть себя в зеркале, судя по тому, как у неё помада расплывается за пределы губ. — Я нарядилась для нашей встречи. Видишь, как я похожа на тебя? Ты любишь меня, Колетт? — её голос звучит как просьба.
Колетт аккуратно убирает волосы с её лица.
— Конечно, я тебя люблю, Джекки.
Девочка отмахивается её рукой.
— НЕ ПРАВДА! — Она топает ногой, и фонари на улице взрываются. Сигнализация в машине начинает орать. — Ты не вернулась! Я отпустила тебя, чтобы ты соскучилась, чтобы захотела вернуться! — Она начинает рыдать. — Уильям меня предупредил. Он тоже был обманут. Он думал, что ты его любишь, но это было ложью.
Колетт открывает рот.
— Замолчи! — приказывает она, и вдруг она становится тихой. Джекки усмехается, зло. — На колени!
И Колетт подчиняется.
Девочка смотрит на неё, качая головой, щёлкает языком.
— Колеттитта, Колеттитта… — Она проводит пальцем по её лицу, а потом царапает его сверху вниз. — Я дала тебе всё! — Улыбается и проводит языком по своим клыкам. — Ты так хорошо… — Снова лижет и целует её раны. — Ты была так хороша, когда умирала… Я должна была тебя спасти. Ты была слишком красива, чтобы отдать себя смерти. Как принцесса из сказки. Из тех, что мне когда-то рассказывали. Принцессы всегда хорошие и милые. С ними так приятно быть. А ты… ты сделала нечто потрясающее. Мы сделали это вместе. — Берёт её руки и прижимает их к груди, к медведю, которого она сжимает в локте. — Викториус. Моё самое совершенное создание. Моя рабыня. Чтобы больше не быть одной. Ты должна была стать моей лучшей подругой, Колетт. Моим доверенной лицом и моей стражницей. Всегда связанной со мной. Чтобы тени ушли. Чтобы рассказывать мне те истории, которые заставляли меня смеяться. Чтобы прогонять монстров, которые говорят, говорят и говорят. — Она закрывает уши, зажмуривая глаза. Потом её лицо становится злобным. — А Уильям? Где он? Я велела ему узнать, скучаешь ли ты по мне. Он остался с тобой? Ты его предпочитаешь? — Поворачивается в ярости. — Уильям?! Иди сюда!
Поворачиваясь, она замечает нас. Наверное, она знала о нашем присутствии с самого начала, потому что вампиры слышат наш пульс и чувствуют запах нашей крови. Но впервые, с момента её появления, мы не стали для неё такими неважными, чтобы она нас игнорировала.
Её безумные глаза изучают нас.
Колетт делает шаг вперёд.
— Это наши человеческие слуги. Я привела их для тебя.
Джекки поворачивается к ней, довольная.
— Для меня? — Она улыбается и кружится в своём платье.
Это оправдание срабатывает, потому что, к нашему сожалению, мы пришли прямо из больницы, куда несли цветы, а не оружие, пытаясь хотя бы раз показаться нормальными.
Мы все застыли, едва ли не затаив дыхание, когда она подошла к нам и начала прыгать вокруг, наблюдая. Доме поворачивает голову в её сторону. Я не вижу своих родителей, но решаю поступить так же, чтобы не разозлить её, как и Колетт.
Она смотрит на моего брата и аплодирует.
— Как экзотично! — Похвалила Колетт её выбор, улыбаясь. Подходит и проводит пальцем по тёмной коже, смеясь. — Грязный раб. — Поругала его, ущипнув.
Затем её глаза наполняются жадностью, и я чуть повернулся, чтобы заметить, что она изучает мою мать.
— Она умеет расчесывать волосы, не дергая? — Смешливо подходит к ней, подпрыгивая.
Это была плохая идея.
Мы все напряглись. Я видел это краем глаза. Блеск серебра. Нож, который мама вынимает из своего пиджака, направляя прямо в грудь девочке. Она целится в её сердце, чтобы пробить его и превратить в пепел.
И она бы справилась…
Если бы не я. Я переместился быстро и схватил её запястье.
— Нет!
Я остановил нож всего в сантиметре от цели.
Потому что убить её — значит убить Колетт. А я не могу. Не могу.
Мама смотрит на меня, преданная и непонимающая. Мои глаза умоляюще просят прощения.
— Прости меня. — Я качаю головой. — Прости.
Но я не могу.
Оружие падает на пол, и его серебряное лезвие зазвучало, отскакивая от пола, разрывая тишину, пронизывая её.
Джекки широко раскрывает глаза.
— Охотники! — Презрение и ярость искажают её лицо, превращая его в нечто ужасное. Она отходит и указывает на нас. — Убейте их.
Она не повышает голос. Не угрожает. Просто говорит, как будто уверена, что её приказы будут выполнены, как у того, кто привык, что всеподчиняются.
Я продал нас. Всю свою семью.
Колетт застывает. Джекки смотрит на неё.
— Убей их всех. По одному. — Улыбается. — Как ты поступила со своими друзьями. С твоими товарищами. Те, кто был с тобой… — Её улыбка становится шире и острее. — Помню того парня…, он не смог противостоять тебе. Он умолял тебя на коленях вспомнить, кто ты есть… Но ты никогда его не любила, да, Колетт? Ты только хотела быть дочерью своего отца, а я забрала это у тебя. Думаю, когда-то у меня тоже был отец. Но я уже не помню.
Она смеётся и топает ногами по полу.
— Убей их! Убей их!
Доме достаёт пистолет, прицеливается, и пуля пронзает лоб Джекки. Голова Джекки откидывается назад, шея принимает ненормальный угол. Она хватает себя за голову и снова возвращает её в исходное положение. Из чёрной дыры в её лбу не выходит ни крови, ни жизни. Там только смерть.
Она шипит, её клыки и когти выскакивают наружу. Лицо — это адская маска, которая впервые отражает, насколько стара она, чудовище, которое живёт в этом маленьком теле.
Но ей не нужно сражаться.
— Не давай им меня повредить, Виктория! — требует она. — Защити меня!
Доме снова наводит оружие, и Колетт появляется перед ним, использовав своё тело как щит. Мой брат сжимает зубы и мотает головой, сомневаясь.
— Уйди, — просит он её.
— Не могу. — В напряжении её лба и жёсткости челюсти слышится её внутренняя борьба.
Доме перезаряжает оружие, Колетт кивает, и мой брат отвечает тем же жестом, соглашаясь. Потому что он тоже молил, лежа на полу, чтобы ему отрезали руку, прежде чем он стал чудовищем, которым ненавидел бы себя. Потому что он понимает молчаливую просьбу Колетт:
Убить девочку. Сначала обезвредить её. Попрощаться с обеими. Не позволить ей стать тем чудовищем, которым она бы ненавидела стать.
Он делает вид, что снова собирается выстрелить, и Колетт вытягивает вперёд своё тело, чтобы снова стать щитом. Тогда он наклоняется, поворачивается и сбивает её с ног ударом по ногам. Используя её падение, он пытается выстрелить в Джекки. Но девочка исчезает и появляется через полметра. Пуля летит мимо. Её звук отдается эхом.
— Виктория! — рычит он. — Сделай это лучше!
Прежде чем он успевает снова прицелиться, Колетт хватает его и сбивает с ног. Они борются, и мои родители, вооружённые тем, что осталось от их запасных оружий, вступают в бой.
— Уничтожь их, уничтожь их. — Джекки смеётся презрительно и яростно одновременно, разрывая игрушечного медведя когтями, наслаждаясь, вынимая его набивку. — Пусть от них ничего не останется.
Пока Доме и мама сражаются с Колетт в бою, который не имеет ничего общего с дружбой, папа пытается обездвижить девочку, вызывая теллурические линии, и одновременно разворачивает топор, целясь в её шею.
И, возможно, чудовище — это я, потому что я не готов заплатить такую цену.
Моя халада сталкивается с оружием отца. Скрежет металла ужасает. Металл против металла. Отец против сына. Абсолютное предательство.
Я смотрю ему в глаза с выражением безнадёжности, прося прощения.
У меня нет времени на большее. Я отворачиваюсь, и Джекки вонзает свои когти мне в тело. Я кричу и смотрю на неё, когда она прыгает ко мне. Отталкиваю её рукоятью халада, удерживая её на расстоянии, чтобы она не смогла достать меня своими клыками. Отталкиваю ногой в живот.
Как если бы я сам получил удар, усиленный в сто раз, — Колетт ревёт от боли. Приказ был ясен: не дать им повредить Джекки. И когда я моргаю, она уже стоит передо мной.
Она хватается за рукоять, пытаясь оттолкнуть её, сломать, оставить себе… Возможно, она сама не понимает, что делает, пока её разум борется с телом.
— Ты пахнешь, как он! — восклицает Джекки. — Охотник пахнет как ты! — Лампочки лопаются, и стекло падает на нас. — Ты хочешь его больше, чем меня?!
Джекки издаёт вопль, заставляя всех нас закрыть уши. Она царапает себе грудь, разрывая кожу и платье.
— Убей его! Убей его первым! — Ещё один удар ногой, сопровождаемый криком. — Сейчас!
Колетт открывает рот, как если бы её клыки тянули её ко мне. Она издаёт нечеловеческий вопль и плачет кровью. Она вырывает у меня халада, отбросив его в сторону, и её руки тянутся ко мне. Она дрожит, когда её пальцы обвивают мою глотку и начинают сжимать. Она кричит, как будто сошла с ума.
С диким ревом моя мама вонзает халада в её грудь и тащит с собой, пока не вонзает его в стену. Может, она её не убьёт, но безусловно останавливает. Она оставляет её там, вынимает кол и направляется к Джекки, которая, как и большинство вампиров, быстра в атаке, но неуклюжа в защите.
— Умри, дьявол! — ругается она на испанском, прежде чем вонзить его со всей яростью в сердце Джекки.
Но сегодня не её день.
Потому что пуля точно попадает в кол, разрушают его, прежде чем он достигает своей цели.
Мы все поворачиваемся.
Мистер Миллер появляется в дверях. Он держит пистолет и опирается на стену, задыхаясь.
Он тоже просит прощения у моей мамы взглядом.
— Мне нужно больше времени с моей дочерью. — И теперь его глаза просят прощения у неё, с абсолютным благоговением, и они затуманены слезами. — Мне нужно извиниться. — Он падает на колени. — За все свои ошибки.
— Папа!
Колетт вырывает халада и направляется к нему. Прежде чем она успевает его достать, розовая тень сбивает его с ног. На полу Джекки поднимается над ним и разрывает ему лицо своими когтями.
— Папа!
— Стой! — приказывает Джекки, и Колетт замирает. Удовлетворённая результатом, она снова обращается к мужчине. — Это не твоя дочь! Это моя, моя, моя! И я тебе это докажу! — Она снова поворачивается к Колетт. — Убей их уже! И начни с него! — Она указывает на меня, прежде чем снова сосредоточиться на Питере. — Ты не умрёшь. Ты всё увидишь. Так же, как ты видел, как я забрала её у тебя. А потом будешь страдать все годы, что у тебя есть. — Тихо добавляет. — И она тоже.
Колетт снова поворачивается ко мне, шаг вперёд, шаг назад, рычит, обнажая клыки. Она бьёт себя по голове, тянет волосы. Царапает грудь, плачет кровью.
— Хадсон!
Мама бросает мне защитный медальон. Как только Колетт появляется передо мной с искажённым лицом, мрачным и немым, я держу медальон перед её лицом, в то время как её когти пытаются схватить меня. Она падает на колени с ещё одним криком. Приказ против приказа.
Она рыдает, пока кровь продолжает литься из её глаз. Царапает себя, сжимает виски, кричит.
— Убей его, я приказываю!
Я тоже опускаюсь на колени, чтобы быть на её уровне, и убираю её руки с лица. Мои крепко заключают её пальцы, как будто хочу ей что-то передать. От сердца к сердцу. Потому что настоящий Игнасио всегда говорил мне, что эти руки были созданы для того, чтобы охотиться, целиться и убивать. Но, может быть, они созданы для чего-то большего: чтобы держать, защищать. Чтобы укрывать, чтобы любить. Из самого глубины моего сердца.
— Колетт. — Я ищу её глаза, потерянные, мучительные, хочу, чтобы она смотрела только на меня, чтобы отключилась от всего остального. Она смотрит на меня, умоляюще. Её ногти, те, которые ей приказали вонзить в меня, втыкаются в меня, борясь, чтобы нанести мне вред. Я выдерживаю.
— Колетт, ты — мой Френк. И я тебя люблю. Я думал, что не могу любить, что это не для меня. А на самом деле я просто ждал тебя. Или, может, ты ждала меня. В течение этих лет, пока я не был готов родиться, чтобы хотя бы немного повзрослеть. Извини, что я так долго. И поэтому я благодарен тебе за то, что ты есть, потому что именно ты позволила нам встретиться в том времени, когда мы можем существовать вместе. Потому что я люблю твои клыки, твою диету, богатую железом, и твою лёгкую аллергию на серебро.
Я добиваюсь, чтобы она усмехнулась, хоть внутри её всё ещё разрывается, а тело дрожит, застрявшее между желанием атаковать и не делать этого.
Жаклин снова кричит, и все падают на пол, зажимая уши, когда окна взрываются. Я продолжаю сосредотачиваться только на ней.
— Я знаю, что эгоист, но все обстоятельства, через которые ты прошла, привели тебя сюда, ко мне. И я рад этому. Я не хочу, чтобы ты когда-нибудь снова себя ненавидела. Прими, что ты влюбилась в идиота и прими себя. — Она сжимает зубы и выпускает новый вопль. Я прижимаю её лицо к своему груди и продолжаю шептать ей: — И надеюсь, что, наконец, в своей жизни ты сможешь принадлежать только себе.
— Хадсон… — она стонет, устала.
Её рука ложится на мою талию и касается кинжала, который я ношу на поясе. Её кинжал.
— Ты — лучшая охотница, которую я когда-либо знал, Колетт. Но ты ещё лучше, как человек. Потому что у тебя есть сила быть такой.
Её кожа обжигается от росписей, которые украшают кинжал, когда она тянет за рукоять, чтобы извлечь оружие.
— Убей его! — продолжает требовать Жаклин.
Колетт поднимает кинжал передо мной. Её рука дрожит, сопротивляется, но траектория ясна.
Я смотрю ей в глаза и улыбаюсь. Потому что, возможно, именно так, глядя в её глаза и с одной из её рук, всё закончится. По какой-то причине это не кажется таким уж плохим концом. Потому что, по крайней мере, я понял, что не сломлен, что я тоже способен на любовь.
Колетт вдыхает, выдыхает и сдается. Напряжение уходит с её тела. Взгляд успокаивается.
— Хадсон… — шепчет она, и её рука движется.
Быстро. Точно. Летально.
Но в последний момент она исчезает и появляется перед Жаклин. И зачарованный серебряный кинжал вонзается в её сердце.
Она стонет, удивленная. Колетт кричит, пронзительный, раздирающий крик, как если бы её пробили насквозь.
Жаклин шатко отступает назад и хватается за рукоять, недоумевая. Мясо трещит. Чёрное отверстие начинает распространяться по её груди. Тянется густой, тяжёлый воздух, как от могилы, открывающейся после веков, и она исчезает, превращаясь в пепел.
— Нет!! — Теперь я кричу.
Колетт неуверенно шагает, когда её ноги подводят её. Она касается груди, на которой появляется багровое пятно.
— Я свободна.
И она улыбается, прежде чем упасть.