ИЗОЛЬДА
В ночном небе высоко висит полная луна висит. Именно благодаря ней я знаю, что сейчас ночь. Днём она исчезает, но тёмное небо вечно. День за днём, ночь за ночью я смотрю в закрытые железными решётками окна этой крепости, где я сижу взаперти последние двадцать один год.
Чтобы быть в безопасности.
В безопасности.
От чего?
Видимо, от всех и от всего.
В течение двадцати одного года я была семейной тайной Морворенов — вампиршей-близнецом, о существовании которой никто не мог знать. Слишком редкая. Слишком ценная. Слишком уязвимая.
В этом поколении я единственная в своём роде, и тайна, окружающая моё рождение… ну, тайна. Всем известно то, о чём не говорят мне, и поэтому я сижу здесь, в одиночестве, под защитой, совсем одна.
Вздыхая, я оглядываю эту комнату, которая за этими заколдованными стенами является классной комнатой. Я сижу за своей единственной партой из чёрного дерева, с прямой спиной, как железные прутья на окнах. Каменные арки изгибаются над головой, словно массивные рёбра, сходясь у краеугольного камня с гербом, который я запомнила, но так до конца и не поняла. Свечи в железных канделябрах едва разгоняют мрак, и тени — мои единственные спутники.
Камень под моими ногами хранит столетия холода и нерассказанных историй. Иногда я говорю вслух, просто чтобы услышать человеческий голос, пусть даже мой собственный, который гулко отражается от стен, хранящих многовековые тайны.
Камин издаёт треск, и я наблюдаю за танцем пламени, зная, что они здесь мои единственные союзники.
Книжные полки возвышаются на такую высоту, что требуется деревянная лестница, чтобы достать до них, а их содержимое переплетено в потрескавшуюся кожу. Эта комната с её вечным холодом и непроницаемыми тенями — моё убежище и моя клетка. Вздохнув, я возвращаюсь к своей математике. Чертовски скучный предмет, но, похоже, хоть к чему-то у меня есть способности.
Дифференциальное уравнение в частных производных невинно лежит на странице, и я смотрю на него с внезапным отвращением.
∇²ψ + (2m/ħ²)(E-V)ψ = 0
— Тьфу! — сплёвываю я, когда по странице расползается красная тень.
Вздрогнув, я поднимаю взгляд и моргаю.
Луна становится красной — тёмно-кровавой, из-за которой, несмотря на её красоту, холодок меня пробирает до костей.
— Какого чёрта? — бормочу я, вставая и подходя ближе к узкому окну, чтобы выглянуть на улицу.
Я подпрыгиваю, когда в коридоре раздаётся грохот, и громкие голоса, настойчивые и пугающие, эхом разносятся по каменной крепости.
— Изольда! — кричит мой папа, врываясь в комнату. — Немедленно иди в свою комнату.
— Зачем? — спрашиваю я. Я только приступила к сегодняшним урокам. В моей печальной, жалкой, тайной жизни учёба — то, чего я с нетерпением жду.
— Просто иди, — рявкает он, оттаскивая меня от окна и задёргивая тяжелые чёрные бархатные шторы на окнах.
— Что происходит? Почему луна стала красной? — спрашиваю я, когда он буквально выталкивает меня из комнаты.
— А теперь иди наверх, — говорит он таким тоном, который душит на корню любые другим вопросы, которые могут у меня возникнуть, а их много.
Оставив учебники на столе, я поднимаюсь по неровной винтовой лестнице, которая находится всего в нескольких футах от двери в классную комнату, в свою спальню в башне, как обычно, считая ступеньки. Всего их семьдесят три. Я толкаю тяжелую дубовую дверь и вхожу в свою круглую тюрьму.
В углу стоит кровать с балдахином из красного дерева, покрытая покрывалом с цветочным принтом.
Я прохожу по каменному полу к окну с решётками и смотрю на красную луну.
— Что в тебе такого, что заставляет всех волноваться? — бормочу я и беру магическое зеркало.
Я нажимаю на него один раз.
— Айзек.
Оно остаётся чистым, и только моё отражение смотрит на меня в ответ.
Тук. тук.
— Айзек.
Тишина.
Тук. Тук. Тук.
— Айзек!
По-прежнему никакого ответа.
С низким, раздражённым рычанием я снова стучу по зеркалу.
Тук-тук-тук-тук-тук-тук.
— Айзек, ответь мне, чёрт возьми!
В конце концов, в поле зрения появляется мой близнец, отражающий мою мужскую версию с тёмными волосами и ярко-голубыми глазами. Он — инь для моего ян. У него атакующая магия, у меня защитная. Мы противоположности, но в лучшем смысле этого слова. На заднем плане громко играет музыка, мрачная мелодия в стиле дэт-метала, которую он выключает, когда видит меня.
— Иззи! Что случилось?
— Почему луна красная?
— Э? — он морщит нос, и тогда моё сердце учащённо забилось.
Позади него появляется его лучший друг по академии Серебряные Врата с подкуренной сигаретой в зубах. Он наклоняется, чтобы рассмотреть меня поближе, и его карие глаза с янтарными искорками становятся ещё темнее, когда он видит меня. Я облизываю губы, жалея, что не могу провести языком по татуировкам, которые покрывают большую часть его тела — в любом случае, как я могу судить, только видя его в зеркале, — по шее, груди, рукам.
— Иззи, — мурлычет он с таким акцентом, что кажется, будто шоколад поливают мёдом. Для большинства людей звучит невнятно, но если хорошенько прислушаться и услышать, как он произносит твоё имя во сне, то можно различить лёгкий итальянский акцент. Он глубоко затягивается сигаретой, а затем вытаскивает её изо рта большим и указательным пальцами. — Что так скрутило твои трусики? — спрашивает он с ухмылкой, от которой мои скрученные трусики чуть не загораются.
— Эм, — бормочу я, совершенно сбитая с толку, чувствуя, как горят мои щеки. Моя замкнутая жизнь не позволяла мне общаться с мальчиками, мужчинами, поэтому всякий раз, когда я вижу своего возлюбленного, я волнуюсь и мечтаю, чтобы земля разверзлась и поглотила меня целиком, отправив в мир иной.
— Иззи? — рычит Айзек, раздражённый моим заиканием.
— Эм, луна, — бормочу я, беря зеркало и поворачивая его, чтобы показать им. — Она красная. Почему?
— Красная? — слышу я голос Айзека. — Не здесь.
Я поворачиваю зеркало и вижу, что Си-Джей пристально смотрит на меня. Я заставляю себя отвести взгляд, хотя могла бы смотреть в его глаза вечно.
— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я, пытаясь сосредоточиться.
— Смотри, — Айзек поворачивает зеркало, чтобы показать мне бледно-белую луну, висящую в небе.
— Ладно, это странно, — бормочу я. — Почему здесь она красная?
— Я никогда не слышал о красной луне, — хмурясь, говорит он, поворачивая зеркало обратно.
— Иззи, — голос моего отца эхом разносится по лестнице. — Собирай вещи.
Обеспокоенная, я бросаю взгляд на Айзека, который пожал плечами.
— Я перезвоню через минуту.
Он кивает с озабоченным видом.
— Что происходит?
— Я не знаю. Я перезвоню, хорошо?
Я отключаю связь, когда мой отец врывается в спальню с большим пустым чемоданом, который он бросает на кровать и открывает.
— Начинай собирать вещи.
— Зачем?
— Просто собирай, — говорит он.
— Куда мы собираемся? — спрашиваю я, уже направляясь к своему гардеробу по ту сторону окна.
— Только ты. Тебе нужно убираться отсюда.
— Почему?
— Просто собирайся.
— Нет! — говорю я, бросая одежду в чемодан и отступая назад, скрестив руки на груди. — Куда я иду? Я имею право знать.
— В Серебряные Врата к своему брату, — выдавливает он из себя, явно не в восторге от этого. — Ты уходишь через пять минут, так что собирай вещи, или поедешь как есть.
Это приводит меня в движение. Я прожила здесь всю свою жизнь. У меня есть вещи, которые я хочу взять с собой, с которые мне нужно рассортировать, чтобы понять, смогу ли я обойтись без них или нет.
Я стараюсь не слишком задумываться о том, что меня внезапно отправляют в Академию Серебряные Врата, как моего брата-близнеца три года назад. Если начну думать об этом, и окажется, что это шутка, или только на одну ночь, это меня раздавит. Я мечтала поступить в настоящий университет, быть в окружении студентов, завести друзей и быть рядом с Си-Джеем, чтобы лично восхищаться им.
Мои руки дрожат, когда я бросаю одежду в чемодан, а в голове проносятся мысли об одном и том же, о чём я не хотела думать.
О Серебряных Вратах.
Я на взаправду собираюсь в Серебряные Врата. В место, которое я видела только по ту сторону зеркала Айзека, которое зовёт своими тёмными коридорами, наводняющими мрачными предчувствиями, и переполненными лекционными залами, внезапно оказавшимися в пределах досягаемости.
— У тебя три минуты, — рявкает папа. Его взгляд то и дело устремляется к окну, к кроваво-красной луне, которая висит над ним, как зловещее предзнаменование.
— Почему сейчас? — требую я ответа, доставая свои альбомы для рисования из-под кровати. — Двадцать один год изоляции, и вдруг меня куда-то отправляют? Что происходит?
Папа сжимает челюсть.
— Кровавая луна меняет всё. Теперь они могут найти тебя.
— Кто? — я запихиваю свою одежду и туалетные принадлежности в чемодан, даже не взглянув, что я положила.
— Все они, — его голос понижается, и впервые в жизни в глазах моего отца я вижу страх.
Я хватаю своё магическое зеркало, тщательно заворачиваю его в кашемировый шарф и на всякий случай прячу поглубже в чемодан. Это была моя единственная связь с внешним миром. Единственная вещь, которая позволила мне заглянуть в нормальную жизнь двадцатиоднолетнего вампира, которому не нужно бояться мира.
Рывком открываю ящик стола, чтобы взять свой дневник — тот, в который я записываю каждый одинокий день, каждый разговор шёпотом с Айзеком, каждый взгляд на Си-Джея, от которого моё сердце учащённо бьётся.
— Время вышло, — говорит папа, когда раздаётся громкий, зловеще медленный стук в тяжёлую дубовую входную дверь.
Моё сердце на секунду замирает, и неподдельный страх берёт верх над замешательством, раздражением и растущим волнением.
Папа застёгивает молнию на чемодане, хватает его и стаскивает с кровати. Он передаёт его моей матери, которая врывается в комнату с безумным выражением лица.
— Нам нужно идти, — настойчиво говорит она.
Не дожидаясь меня, она поворачивается и торопливо спускается по каменным ступеням.
— Уходи! — рычит папа, а я просто стою там, как олень в свете фар, когда стук становится громче и настойчивее.
Это приводит меня в движение, и я следую за мамой вниз по ступенькам и по извилистым коридорам замка. Я бегу за ней, стараясь не отставать, мои шаги заглушает алая ковровая дорожка, тянущаяся по коридору. Доспехи повторяют мои движения, металл стонет, когда я прохожу мимо. Я всегда подозревала, что они не просто украшение, и теперь я вижу, что так оно и есть.
Настенные канделябры отбрасывают мою тень в разные стороны, из-за чего кажется, что меня преследуют тёмные версии меня самой. Я считаю двери, ниши и молчаливых железных дев, стоящих по бокам огромного гобелена, к которому направляется мама. На ткани изображена сцена охоты женщины, убегающей от призрачных преследователей, всегда воспринималась скорее как предупреждение, чем как украшение.
Мама отодвигает его в сторону, чтобы показать каменную стену за ним.
Над нами гремит гром, заставляя меня подпрыгнуть, а затем раздается грохот, означающий, что двери сломаны.
— Быстрее, — говорит мама.
Куда?
Застыв, я наблюдаю, как она прикладывает ладонь к камню. Стена мерцает, открывая тёмный проход, которого не должно быть.
— Сюда, — шепчет она, хватая меня за руку и увлекая в темноту.
Моё вампирское ночное зрение включается, и я вижу узкий проход, который ведёт в маленькую круглую комнату без окон.
— Когда ты прибудешь туда, вы с Айзеком уже не будете близнецами, хорошо? — отчаянно говорит она. — Ты его младшая сестра. Запомни это, Иззи. Это важно.
Прежде чем я успеваю ответить, она толкает меня на середину комнаты и швыряет мой чемодан к моим ногам.
Ослепительная вспышка света обжигает сетчатку, и я закрываю глаза, чувствуя, как по коже пробегает порыв ветра, рвущий волосы и одежду… а затем всё замирает.