ВЫМЫСЕЛ
В прошлый раз, когда мир остановился для Женевьевы, на ней было ужасное зелёное платье.
Она надела его в попытке подстроиться под наряд Фарроу на бал Крю Мистик в честь Марди Гра — это должно было быть её первое знакомство с его родителями. Их семейный Крю носил особенно отвратительный оттенок зелёного — ведь даже если ты принадлежишь к самой элитной и состоятельной организации в городе, это вовсе не гарантирует тебе хорошего вкуса. И хотя ей было больно, Женевьева выбрала наряд именно в этом цвете, чтобы показать, как бы она смотрелась, став одной из них.
Она прошла весь путь от поместья Гримм до любимого места на набережной в этом тяжёлом, рюшечном уродстве — не желая тратить ни одной монеты на экипаж, прекрасно зная, в каком долгу погрязла её семья.
Именно это и делало её и Фарроу такой «прекрасной парой» — она любила его, а его семья была баснословно богата. Тогда это казалось судьбой. Но стоило ей прийти, как стало ясно: судьба тут ни при чём. Просто наивность.
Я не понимаю, — сказала она тогда.
Моя мать узнала о твоей семье. Она запретила мне появляться с тобой сегодня. Все здесь помешаны на внешности. Но мы можем встретиться после — у Басиля. Люси тоже будет…
Если ты не можешь пойти против матери ради какого-то бала, как ты пойдёшь против неё, когда мы будем помолвлены? — бросила она.
Он вздрогнул от слова «помолвлены», но быстро нацепил маску насмешливого равнодушия.
Ты одна из них, Женевьева. Ты — забава. Но думать, что я, или кто-то из «приличных», женится на такой, как ты, — просто смешно. О, только не начинай плакать. Это жалко.
Скажи, почему я не должна была верить тебе? — умоляла она. Ты обещал мне приключения. Пышную свадьбу. Колыбельки. Любовь.
Ты никогда не говорила в постели с любовником слов, о которых потом жалела? — холодно возразил он. Я уверен, у тебя было достаточно возможностей.
Она была так потрясена, услышав это, что её слёзы мгновенно высохли.
Ты прекрасно знаешь, какая у тебя репутация. Люси и другие могут это игнорировать — и твои родственные связи, — но я из другого мира. У меня есть настоящая наследственность, которую нужно защищать.
Наследственность — это обман. Женевьева предпочла бы сохранить саму себя, чем быть частью чего-то, что обращается с людьми так.
Ты же сам не любишь свою семью, — выплюнула она. Именно поэтому ты всё это время был с нами — с «низшими», «безродными» друзьями. Потому что тебе было скучно и одиноко в своём особняке. Ты сам говорил, что никогда не чувствовал себя живым, пока не встретил меня…
Я вырос из этого, — перебил он. Я ждал окончания сегодняшнего вечера, чтобы сказать тебе, но на следующей неделе уезжаю в Лондон. Там есть девушка. Племянница коллеги моего отца. Мы поженимся осенью. Вечеринка у Басиля и завтрашний парад — последние случаи, когда мы можем увидеться. Хочешь — приходи. Не хочешь — нет. Но это конец.
И когда он ушёл, она почувствовала, как мир вокруг замирает. Сердце замирает. Время замирает.
Хотя сейчас, по крайней мере, на ней было что-то красивое. Пусть и снова зелёное.
Пожалуй, пора завязывать с этим цветом.
Кашель Грейва прорезал воспоминание, возвращая Женевьеву к реальности — к застывшему в воздухе ножу между ними.
— Если тебе от этого станет легче, манипуляция временем дорого мне обходится, — сказал он. — Но это идеальный ответ на твой трюк с исчезновением.
Когда время вновь начало двигаться, это произошло почти незаметно. Сердце в её груди сделало один-единственный удар, нож сдвинулся на дюйм ближе, тело Женевьевы мигнуло — исчезло и появилось вновь. Она тянулась изо всех сил к своей магии, собирая всё, что могла, пока Грейв позволял очередной секунде проскользнуть сквозь пространство. Опять вспышка — исчезновение и возвращение. Затем поднялись тени.
И когда Грейв протянул руку, чтобы завершить движение ножа, Женевьева высвободила всю свою силу разом.
Лезвие вонзилось в её тело, но боли не было. Её тело оставалось плотным, но всё вокруг — Грейв, комната — исчезло на мгновение в вихре магии. И когда он отпустил мир, она сделала то же самое.
Она поняла, что нож вновь появился за её спиной, когда услышала звон металла, ударившегося о пол.
Грейв выглядел ошеломлённым.
— Что за чёрт?
Женевьева облегчённо вздохнула, увидев Роуина на пороге библиотеки, с Умброй у его ног — в зубах у лисы болтался знакомый зверёк, его фамильяр. Умбра распахнула пасть и уронила белоснежную норку на пол, позволив ей забраться обратно на плечо Грейва.
— Он пытался убить меня, — пожаловалась Женевьева, бросаясь к Роуину.
— Я вообще-то о том, что ты только что сделала, — уточнил он, поднимая руку, чтобы она могла прижаться к его боку.
Она закатила глаза, но прижалась крепче, сверля Грейва ледяным взглядом.
— Я защитила себя, — ответила она с подчеркнутой очевидностью.
— Ты проецировала свою магию, — процедил Грейв. — Я прожил два с половиной века и ни разу не слышал, чтобы Спектр был способен на такое.
Она вздёрнула подбородок.
— Наверное, за два с половиной века ты не так уж много и слышал. Например, чтобы кто-то сказал, что ты весёлый. Или услышал, как кто-то кончает рядом с тобой…
Грудь Роуина дрогнула в беззвучном смехе. До тех пор, пока Грейв не сделал угрожающий шаг вперёд.
Мгновенно Роуин заслонил Женевьеву и оскалился:
— Ещё шаг — и пожалеешь.
— Да что ты сделаешь? — рявкнул Грейв. — Всё это из-за девчонки, которую ты даже не…
— Она моя, — прорычал Роуин, и тени закружились вокруг него. — Что бы ты ни думал, какие бы проблемы у тебя ни были с этим — если ты хоть раз попытаешься дотронуться до неё снова, я сделаю твою вечность ещё более жалкой, чем она есть.
Глаза Грейва сузились от ярости, прозвучавшей в голосе Роуина.
— Во имя Ада, Роуингтон. Ты женат на ней всего пару дней. А я останусь твоей кровью на вечность.
— Какое несчастье для меня, — резко отрезал Роуин.
Женевьева наблюдала за обменом репликами с максимально спокойным выражением лица, на какое только была способна, но на самом деле… Услышать, как Роуин с такой уверенностью произносит «она моя» — у неё внутри всё скрутило в тугой узел.
Это не по-настоящему, пыталась напомнить себе. Как бы реалистично это ни звучало.
— Последние пятнадцать лет ты твердил, что не можешь вернуться в Ад, потому что весь поглощён своими исследованиями, — продолжал Грейв. — Ты не можешь даже раз в год показаться, чтобы подарить матери цветок, но готов рискнуть всем ради неё?
Женевьева прищурилась от этих слов, но промолчала.
— Наши родители сами выбрали себе судьбу, — спокойно произнёс Роуин. — А её бросили в мою.
Улыбка, которой Грейв одарил брата, могла бы заморозить кровь, но обращался он уже к Женевьеве:
— Тебе стоило позволить мне сделать всё быстро и безболезненно.
В воздухе между ними открылся чёрный обсидиановый портал, и Грейв шагнул внутрь, исчезнув.
— Ну, весело поболтали, — наконец произнесла Женевьева, пытаясь сохранить лёгкий тон.
Роуин повернулся к ней:
— Ты в порядке?
Женевьева пожала плечами:
— А ты где был? Раньше?
— Умбра почуяла Лилит. Грейв выпускает её из виду только когда что-то замышляет. Я бы и не узнал, что ты в опасности, если бы не она. Хотя ты вечно в передрягах, да?
Она упёрлась рукой в бедро:
— Эй, я спокойно сидела здесь, никого не трогала. Это Нокс и Грейв сами меня нашли.
Взгляд Роуина потемнел:
— Нокс тоже приходил?
Она потянулась к кольцу-перстню на пальце, начала вертеть его, нервно кивая:
— Похоже, я весьма ценный трофей в этом доме.
Он выглядел так, будто вот-вот рассмеётся.
— Пойдём вниз, — предложил он, протягивая руку. — Мне нужно переодеться, и, думаю, тебе не стоит оставаться здесь одной. Вдруг кому-то ещё захочется устроить засаду.
Она сглотнула, глядя на его открытую ладонь, словно перед ней извивающаяся змея, готовая укусить.
Она моя.
Сколько раз ей хотелось, чтобы кто-то произнёс это с гордостью? Она бы с радостью позволила себе утонуть в бабочках, которые взметнулись в животе от его слов… если бы только могла быть уверена, что эти бабочки способны отличить вымысел от реальности.
Она бросила взгляд на камин, на зеркало над ним, а потом протянула руку и переплела пальцы с его.
И позволила ему вести себя обратно в комнату, не сказав ни слова.
Как только дверь за ними закрылась и они остались по-настоящему одни, Женевьева выдернула руку и сказала:
— Никогда больше не называй меня своей.
На его лице мелькнула какая-то неясная эмоция, но он не ответил.
Она глубоко вдохнула:
— Когда кто-то говорит мне это… я хочу, чтобы он действительно это чувствовал.
Он отвёл взгляд, кивнул и тихо произнёс:
— Договорились.