Весьма убедительно
23 марта
Накануне моего дня рождения. И я напрочь о нём забыла. Сейчас я должна бы наслаждаться оперой в Teatro Argentina в Риме — сестра подарила билеты. А вместо этого я решила приехать в эту проклятую дыру. Впервые в жизни я встречу день рождения без мамы и Офелии. Без праздничного гамбо с андуйской колбасой, без пудинга из белого шоколада. Если бы Роуин не напомнил мне о дате, я бы так и не вспомнила.
Роуин настоял, чтобы я позволила ему и остальным устроить мне праздник — в их стиле. В основном потому, что нет никакой гарантии, что я переживу следующий раунд Охоты и доживу до завтра. Мрачно, но если будет торт — я не возражаю.
Похоже, у семьи Сильверов строгие традиции на дни рождения. Поскольку его братья и сёстры в последние годы празднуют исключительно в Аду, он пропустил все их торжества. Он пообещал, что сегодняшний ужин будет, по меньшей мере, восхитительно весёлым.
Хотя, конечно, всё это меркнет на фоне главного события — мы с ним вот-вот начнём срывать друг с друга одежду прямо в коридоре, у всех на виду: и его семьи, и извращённой публики Нокса. Надеюсь, шоу получится достаточно ярким, чтобы удовлетворить изголодавшуюся публику. И ту голодную жажду, от которой я никак не могу избавиться.
X, Женевьева
Женевьева защёлкнула крошечный замочек на дневнике в форме сердца и сунула его обратно на дно сундука. Аккуратно прикрывая его вещами, она краем глаза заметила книгу, взятую из библиотеки — ту самую, где был раздел о Багровой гнили. Она пообещала себе заглянуть в неё до следующего раунда Охоты. Или хотя бы взять её с собой, чтобы, когда они с Роуином окажутся в укрытии, у неё было хоть какое-то развлечение.
А это значит, что придётся сказать ему, что она хочет помочь. Даже когда Охота закончится — если ей удастся выжить — она всё равно хочет помочь.
А ещё… мне нужно будет поговорить с ним о письмах, — подумала она. — Тех самых, что он писал своей семье. И об конвертах из поместья Гримм…
Она была уверена, что это именно те конверты, в которые она клала письма для Баррингтона… но с какой стати Роуину их хранить?
Она поступила правильно, настояв, чтобы между ними больше не было «ничего без обязательств». Дело было не только в том, как он мог быть нежным и заботливым в один момент — и тут же заявить, что всё это «просто секс». Нет, всё было глубже. Она открылась ему, рассказала свою самую тёмную тайну… а он, судя по всему, всё ещё скрывал от неё свои.
— Готова, беда моя? — прозвучал голос Роуина с порога.
Женевьева вздрогнула, услышав его. Её нервы вспыхнули от раздражения и одновременно от предвкушения. Он оставил её с Умброй, пока сам готовился к «празднику» с остальными в столовой — сразу после их небольшого представления.
Все соберутся в столовой ровно в семь. Значит, нам надо выйти туда хотя бы без пятнадцати.
Она была не готова. Не только к предстоящей сцене. Она была ещё даже не до конца одета.
Платье, которое она выбрала, было тем самым, о котором говорила Офелии — собиралась надеть его в оперу. Бархат цвета морской волны, идеально подходящий к её глазам. Заниженная талия, с заострением чуть ниже пупка. Глубокое декольте в форме сердца выставляло на показ немалую часть её груди, но длинные рукава возвращали наряду хоть каплю скромности — пышные на плечах, они сужались к бицепсам и дальше по руке. Корсет на спине нужно было шнуровать — а сама она с этим не справлялась.
— Женевьева?
— Мне нужна помощь, — вздохнула она, когда он вошёл в комнату. — Поможешь зашнуровать?
Он перешёл комнату молча, осматривая платье, и принялся за работу. Когда его пальцы случайно коснулись обнажённой кожи её спины, пока он продевал ленты в шёлковые люверсы, по её телу пробежала дрожь.
— Глубокий вдох, — велел он, и она подчинилась, чувствуя, как он затягивает ленты, а затем завязывает их аккуратным бантом.
Она отошла от него и сделала лёгкое кружение.
— Ну как? Не слишком вычурно?
Он долго ничего не говорил, его золотистые глаза скользили по ней, будто раздевали её заново — и от этого в животе вспорхнули проклятые бабочки.
— Нет. Совсем не вычурно.
Она скорчила недовольную мину. Это было не то, что она хотела услышать. Вот «великолепно», «ошеломляюще» или хотя бы «безупречно» — это другое дело.
— Готова? — повторил он.
Нет, снова нет, но она всё равно кивнула.
Он, похоже, уловил её колебание.
— Только ты и я, беда моя. Всего пару дней назад ты ненавидела меня за то, что я, цитирую, «чертовски грубый ублюдок», помнишь? Просто направь эту страсть в нужное русло — и никто ничего не заподозрит.
Она ведь действительно это говорила, да? Но это было до всего, что произошло в его постели. Теперь фраза «ненавижу его» казалась… неправильной. Вот кого она по-настоящему ненавидела — так это Фэрроу. Оливково-зелёный цвет. Влажность. Ворон.
А к Роуину… она испытывала раздражение. Или нет — нечто более сложное. Она больше не знала, в какую категорию его отнести. Они ведь не муж и жена. Но и не друзья. Или всё же?..
— Только не увлекайся слишком, — перебил её мысли Роуин.
Она прищурилась.
— А почему ты решил, что именно я буду тем, кто увлечётся?
Он фыркнул, будто мысль о том, что это может быть он, была абсурдной. Звучало как вызов. И она это подхватила.
Как только Роуин вывел её в фойе, он увёл её в тёмный угол между колонной у входа в бальный зал и смежной стеной. Он развернул их тела так, чтобы она оказалась прижатой к стене, а он — наклонился над ней, прямо напротив одного из огромных зеркал.
Сколько бы она ни старалась сохранить спокойствие, воспоминания о его губах на её теле всего несколько часов назад заставили сердце забиться чаще. Она целовалась со многими — двадцать семь человек, если быть точной, — но, за исключением Фэрроу, ни один из этих поцелуев не остался в её памяти. И хотя всё это должно было быть притворством, тело её явно отказывалось понять этот момент. То, как сердце дрогнуло, когда Роуин провёл подушечками пальцев по её челюсти и под подбородком, заставляя её поднять лицо к нему, — было неопровержимым доказательством.
— Расслабься, беда моя, — прошептал он прямо у неё уха, и в тот же миг его тени начали обвивать их, мягко касаясь её волос, обвивая её талию. — Забудь, кто может наблюдать. Сосредоточься только на мне.
Она уставилась ему прямо в глаза.
— Вот так, — пробормотал он. — И помни, если хочешь остановиться — просто щёлкни пальцами. Если что-то станет слишком… интенсивным.
— Взаимно, — прошептала она.
Он усмехнулся:
— Думаю, тебе вряд ли придётся об этом волноваться, беда моя.
Снова этот вызов.
Улыбка на её губах сначала была невинной. Сладкой. Она расправила плечи, опираясь о стену, и едва заметно подалась бёдрами вперёд — не вызывающе, просто чтобы устроиться поудобнее. Кудри были заколоты в небрежный французский пучок, но несколько прядей обрамляли лицо — и именно с ними она стала играть, обвивая пальцами, извиваясь, будто случайно.
— Знаешь, что я думаю, мистер Сильвер? — проворковала она, взглянув на него из-под густых ресниц и постукивая указательным пальцем по нижней губе, как будто задумалась. Специально, чтобы он посмотрел ей на рот. Это работало. Каждый раз.
— И что же ты думаешь? — его голос стал чуть ниже.
— Я думаю, нам стоит показать всем, насколько ты готов встать передо мной на колени, — пропела она, сдвинув бёдра вперёд, теперь сильнее прижимаясь к нему.
Она слегка покачалась, будто просто сменила стойку, но, заметив, как его зрачки расширились, а под поясом начала расти твёрдость, она поняла — он в её власти.
— Хочешь, чтобы я встал на колени, беда моя? — хрипло отозвался он. — Тогда я встану. Но сначала…
Он направил тени обвить её бёдра и в одно плавное движение приподнял её, заставив обхватить его талию ногами, даже не коснувшись её руками. Ладони он прижал к стене по обе стороны от её тела — демонстрируя, что способен свести её с ума, не прикасаясь.
Он наклонился и впился жгучим поцелуем в её обнажённую ключицу, в то время как другие щупальца теней зарылись в её волосы, лаская кожу головы, виски, чувствительные впадины на затылке. К тому моменту, как его губы добрались до шеи, кольцо в его губе соблазнительно скользило по её коже. Всё её тело дрожало от желания. И когда он коснулся нежного участка за левым ухом, тени скользнули вверх по внутренней стороне её бёдер, приближаясь к пульсирующей точке между ног. Её тело выгнулось к нему. Грудь налилась и умоляла о прикосновении. Возбуждение пропитало её нижнее бельё — всё внутри неё искало давление, которого так не хватало. Он надавил напряжённой эрекцией сквозь брюки прямо на тот самый чувствительный пучок нервов под её юбками — и в тот же момент обвил её шею кольцом теней, сжав так, что она захрипела, не в силах выпустить стоны, рвущиеся наружу.
— Чёрт, — прохрипела она, почти задыхаясь, чувствуя, как он усмехается у её щеки.
— Тише, — приказал он, и тени сжались ещё сильнее.
— Я ведь стараюсь быть тихой—
Её непокорность была тут же наказана — кольцо теней сжалось сильнее, и она всхлипнула, мечтая, чтобы его тени сжимали и другие места. Она никогда в жизни не испытывала столько ощущений одновременно — и ей было нужно больше.
Она впилась ногтями в его плечи, когда его губы опустились к её челюсти, осыпая её поцелуями, и он снова прижался к ней. Тени забрались ещё выше под платье, едва касаясь её белья. Она не удержалась и снова застонала — и тогда всё давление исчезло. Всё, кроме мучительного сжатия на шее.
Её терпение лопнуло.
Она схватила его за рубашку, притянула его к себе и впилась в его губы с голодной жадностью. Их поцелуй был яростным, языки переплелись, пальцы Женевьевы скользнули в его волосы, запутались в длинных прядях и потянули — в отместку за всё его дразнящее поведение. Он на вкус был точно таким же, как пах — мёд с острыми нотками желания. Он с удовольствием застонал, и она проглотила этот звук, потянув его сильнее — его тело отозвалось с жаром, ещё крепче прижимая её к стене.
Когда он чуть отстранился, чтобы дать им обоим перевести дыхание, она прикусила маленькое золотое кольцо в его губе и осторожно потянула зубами.
По тому, как напряглась каждая мышца в его теле, и по проклятию, вырвавшемуся у него с губ, она поняла — ему это чертовски понравилось.
Она хихикнула, и он снова впился в её рот, заглушив смех страстным поцелуем. И, наконец, наконец-то, он коснулся её. Одна рука поползла вверх, задирая подол платья до бедра, а вторая легла ей на щеку, наклоняя голову под лучшим углом, чтобы углубить поцелуй. Мышцы её живота судорожно сжались, когда его ладонь приблизилась к источнику её возбуждения, и только железная сила воли не дала ей умолять его коснуться её там, где жажда стала невыносимой.
Когда она, задыхаясь, отстранилась за очередной дрожащий глоток воздуха, его губы не остановились ни на миг — скользнули по щеке к её уху, и он прошептал:
— Я… я ведь всегда был прав насчёт тебя. Ты — сплошная беда для меня.
— Пора тебе встать на колени, — выдохнула она, и только это смогла произнести.
Он аккуратно поставил её на ноги и подчинился. И она бы соврала, если бы сказала, что это не было самым захватывающим зрелищем в её жизни.
Он медленно поднял подол её платья, задрав его до самого живота, и коснулся губами её внутренней стороны бедра.
— Ты увере—
Остальное так и не было сказано — кто-то громко откашлялся. И в тот самый момент Женевьева почувствовала, как кольцо на её пальце обожгло кожу. Они оба резко повернули головы — и увидели Эллин, чьё лицо было искривлено от явного потрясения, и Севина, весело посасывающего леденец и ухмыляющегося во весь рот. А за ними… Грейв. Его лицо выражало неподдельное отвращение.
Женевьева с вызовом уставилась на него в ответ. Как будто он вообще имел право её осуждать.
— С днём рождения, без сомнений, — заметил Севин и, хлопнув в ладоши в замедленном, издевательском аплодисменте, удалился.
Роуин отстранился от Женевьевы, пока Эллин продолжала стоять на месте. Она привела в порядок платье, а он бросал на сестру настороженные взгляды.
— Любопытно, — протянула Эллин, бросив на Роуина взгляд с каким-то странным, многозначительным прищуром. Женевьева не до конца поняла, что это значило.
Когда его родня наконец скрылась в направлении столовой, Роуин повернулся к Женевьеве, слегка кивнув с одобрением:
— Хорошая работа, беда моя, — пробормотал он и направился за остальными.
Глядя ему вслед — ни разу не оглянувшемуся — Женевьева осознала, что он был абсолютно прав: она была той, кто потерял контроль.
И больше всего на свете ей хотелось потерять его снова.