Традиции
Столовая была украшена центральной композицией из роз — розовых и золотистых. На каждом стуле лежали тарелки в тон, а по центру стола тянулось пышное, аппетитное пиршество, пестрое и ароматное. Розовый и золотой шёлк свисал со всех стен, скрывая зеркала.
— Мы уже достаточно устроили шоу в первых двух раундах, — заметил Роуин, когда она обратила внимание на последнее украшение. — Думаю, мы заслужили передышку.
Женевьева заняла место рядом с ним за столом, напротив явно повеселевшего Севина. Но прежде чем тот успел поддеть её за сцену в коридоре, появился Реми — и тут же перетянул всё внимание на себя. Поскольку Реми никого не выбыл в своём раунде, это, судя по всему, означало, что теперь его будут дразнить до конца вечера. И хотя он выглядел так, будто предпочёл бы быть где угодно, только не здесь, он остался — подальше от Роуина.
Когда за столом собрались все, последним подтянулся Ковин, — началось веселье. И, честно говоря, вряд ли стоило удивляться тому, что семейные традиции Сильверов в день рождения были сущим хаосом.
— А разве не я должна решать, как мы празднуем? — спросила Женевьева, когда все начали препираться, с чего начать.
— Если ты собираешься стать Сильвер, дорогуша, придётся смириться с тем, что день рождения — это общее дело, — назидательно сказал Севин. — Мы празднуем так, будто это день рождения у всех.
Она скрестила руки.
— Потому что?
— Потому что, если дать одному устраивать всё по-своему, кто-то другой начнёт истерику и выпустит в дом стаю Адских гончих, — пояснил Роуин, бросив выразительный взгляд на Севина и Ковина. — Проще позволить им делать, что хотят.
Она тяжело вздохнула:
— Ладно. С чего начнём?
С… праздничного окорока.
Чтобы выбрать, кто удостоится чести его нарезать, все встали вокруг стола и начали передавать огромный кусок мяса по кругу, как в игре «горячая картошка», пока не остался один Ковин. Женевьева вылетела в первом же раунде — под недовольное ворчание остальных — потому что уронила окорок. Отказалась его дальше держать: не собиралась пахнуть ветчиной весь вечер. И уж тем более есть её после того, как она побывала на полу. Ну серьёзно.
После ужина — который, к слову, оказался весьма вкусным, несмотря на то, как ей не хватало маминого гамбо — появился Баррингтон. В руке у него была маленькая коробочка с розовым бантом.
— Дети, — поприветствовал он остальных, а затем кивнул Женевьеве и протянул подарок. — Просто шоколад. Любимые твоей матери. С днём рождения, девочка. Хотя должен признаться — дата твоего рождения для меня весьма неудачна.
— Почему? — спросила она, отложив подарок, стараясь не думать о том, что он связан с её мамой.
— Потому что каждый раз, как мы отмечаем день рождения, отец получает нож в спину — подарок от нас всех, — объяснил Ковин, пока лицо Баррингтона заметно напряглось. — Теперь ты тоже Сильвер. Так что считается.
Женевьева уже собиралась спросить, шутит ли он, как вдруг из кухни вышел Грейв, неся в руках семь огромных ножей.
— Чёрт, — выдохнула она, в изумлении уставившись, а Роуин едва сдерживал ухмылку.
— Ладно, у кого самый лучший секрет — тот и начинает, — объявил Севин. — Эллин сделал предложение Гарет Серпентайн на балу-маскараде.
Эллин тут же вспыхнула, как пион, а все повернулись к ней в изумлении.
— Севингтон Сильвер, ты, грёбаный сплетник! Кто тебе это сказал?
Севин ухмыльнулся:
— Я не раскрываю свои источники.
— Наша младшенькая выходит замуж! — Ковин поднял бокал вина.
— Я не сказала «да», придурок, — фыркнула Эллин.
— Почему нет? Семейство Серпентайнов — один из самых могущественных кланов демонов в Аду, — заметил Реми с места у стены. — Может, если бы ты вышла за одного из них, в следующем году смогла бы попробовать обойти систему.
— Я не собираюсь вступать в их семейку. Они — пережиток прошлого. Их традиции делают наши похожими на норму, — отрезала Эллин. — Ковин бы подтвердил — он ведь уже давно трахается с Несcой Серпентайн.
Все разом повернулись к Ковину в изумлении, и Женевьева была уверена — у неё на лице было бы то же выражение, если бы она знала, о ком именно идёт речь.
Эллин довольно усмехнулась:
— Я приберегла это для особого случая.
— Несса? — Баррингтон сверкнул на него глазами. — Ковингтон, ты хоть представляешь, что с тобой сделали бы Серпентайны, если бы узнали—
— Прекрасно представляю, отец, спасибо, — резко отрезал Ковин.
— Вот видите? Архаика, — повторила Эллин. — Гарет может трахать кого угодно, и никто даже бровью не поведёт.
— Гарет не унаследует империю Серпентайнов. Всем наплевать, что он делает, — заметил Севин.
— Да хоть что, — буркнула Эллин.
— Ладно, Ковин, твоя очередь — выкладывай секрет, — подтолкнул его Роуин, и Женевьева заметила, как под столом у него нервно подпрыгивает нога.
— Грейв уже несколько месяцев не навещает мать, — объявил Ковин.
Лицо Грейва исказилось яростью, глаза метнулись в сторону брата:
— Я знал, что ты за мной следишь, ублюдок.
— Я как раз хотел это с тобой обсудить, — вставил Баррингтон, обращаясь к старшему сыну.
— Как будто мне есть дело до твоего мнения, — рявкнул Грейв, прежде чем перевёл взгляд на Севина: — Это Реми украл твою кровь.
— Я знал, — воскликнул Севин и тут же бросился на брата, ударив его кулаком в плечо. — Куда ты её дел?
— Даже не надейся, — продолжил Грейв. — Он обменял её на «Дыхание демона».
— Реми, — упрекнула Эллин. — Ты не слишком стар для таких скучных развлечений?
— Да, хватит быть малышом, переходи к тяжёлой артиллерии, — поддел его Ковин.
— «Дыхание демона» было не для меня, — пробурчал Реми.
— Для друга, конечно, — рассмеялся Севин.
Реми не удостоил его ответом.
— Реми? Секрет? — подстегнула Эллин.
— Пас, — лениво бросил он.
— Ладно, Роуин? Женевьева? — Эллин перевела взгляд.
— Нет, спасибо, — выпалила Женевьева в тот самый момент, когда Роуин спокойно сообщил:
— Я убил Седрика Рэтблейда на балу-маскараде, а Севин помог избавиться от тела.
— Я так и знал, что ты вытащишь этот козырь, — проворчал Севин.
Грейв поперхнулся вином, а лицо Баррингтона стало багровым. Эллин же сияла от восторга.
— Я голосую за Роуина, — провозгласила она.
— Ты что сделал?! — взревел Баррингтон, повернувшись к сыновьям.
Севин пожал плечами:
— Поверь мне, он это заслужил.
— Связываться с наследием Деймоники — это просто напрашиваться на неприятности, — прорычал Баррингтон. — А с Рэтблейдом? Вы оба что, с ума сошли?
— Мы скинули тело в гущу высших вампиров, — спокойно ответил Роуин. — Если слухи и пойдут, все подумают, что Седрик не выдержал посвящения, а вампиры перестарались.
Пока Баррингтон разражался чередой проклятий, а остальные начали голосовать за обладателя лучшего секрета, Женевьева наклонилась к Роуину и прошипела:
— Ты убил его, потому что он хотел причинить мне боль?
— Он тронул мою жену без разрешения, — процедил тот. — Я бы убил его и за меньшее. Даже если это означает, что Деймоника теперь против меня.
— Что такое Деймоника? — спросила она.
— Престижное тайное общество демонов, — вмешалась Эллин. — Как университетский клуб с зловещими плащами и секретным рукопожатием. Задницы редкостные. Но вечеринки устраивают невероятные. Севин всегда мечтал вступить.
— Зачем? — Женевьева уставилась на Севина.
— Ты что, не слышала про вечеринки? — осклабился он, но улыбка не дотянулась до глаз. Женевьева вспомнила, как он держался в стороне на балу, и вдруг подумала: с Севином всё куда глубже, чем кажется на первый взгляд.
— Ладно, Роуин, — процедил Баррингтон. — Похоже, ты победил в этом году.
Роуин расплылся в улыбке, поднялся из-за стола и подошёл к ножам, которые Грейв аккуратно разложил в центре. Женевьева наблюдала с замиранием, как он взял один из клинков и направился к отцу. У неё возникло нехорошее предчувствие.
— С днём тебя, мать его, рождения, миссис Сильвер, — сказал Роуин и вонзил нож отцу прямо в рёбра.
Женевьева ахнула, но Баррингтон даже не пошатнулся — лишь слегка поморщился. Бессмертная выносливость по-прежнему вызывала у неё благоговение.
Севин радостно рассмеялся:
— Добро пожаловать в семью, Виви. Не забудь загадать желание на каждый нож.
Роуин вернулся на своё место, а остальные начали вставать, чтобы выполнить ритуал. Баррингтон стиснул зубы, но не отпрянул и не издал ни звука. Когда остался последний нож, Ковин протянул его Женевьеве:
— Даже не думай, — отрезала она.
— Тогда мой! — тут же воскликнул Севин.
Когда последний удар был нанесён, Баррингтон, кривясь, процедил:
— С днём рождения, Женевьева.
А потом вытащил из себя ножи и вышел из комнаты, оставляя за собой кровавый след.
Женевьева смогла вымолвить только одно:
— Я не понимаю эту семью.
Но в другой жизни, наверное, я бы и правда хотела быть её частью.
— Это он нас всех втянул в эту грёбаную игру, — пояснила Эллин, пожав плечами. — Так что пусть хоть иногда и пострадает.
— Ладно, кто готов к торту? — радостно спросил Севин.
Через час Женевьева и Роуин вернулись в его комнату — переодеться и немного отдохнуть перед следующим раундом Охоты. Он снял простыни со своей кровати, пока она вытаскивала шпильки из растрёпанных волос.
— Хочешь, помогу? — спросил Роуин, когда закончил, приподняв бровь: она как раз мучительно пыталась дотянуться до шнуровки на спине.
Она замерла.
— Ты что, специально так туго затянул, чтобы потом самому и распускать?
Но на его лице не было и намёка на усмешку. Он просто сделал жест, чтобы она повернулась, и она прикусила губу, не понимая, в каком он сейчас настроении. Он медленно потянул за один из шнурков, развязал узел, потом аккуратно и тщательно расплёл корсет, пока тот не ослаб настолько, что она наконец смогла нормально дышать.
— Сыграем в «Две правды и ложь»? — вдруг предложил он.
Она удивлённо развернулась к нему.
— Хорошо.
— Тебе понравилось? Какой твой любимый день рождения? И какой момент сегодняшнего вечера был лучшим?
— Это было… интересно, — ответила она на первый вопрос. — Совсем не то, что у нас дома. Мама всегда готовила моё любимое блюдо, а я играла с Офи. Наверное, лучший день рождения — тринадцатый. Тогда мама впервые разрешила мне самой сходить в город.
Пока она говорила, он снял жилет, аккуратно сложил его и положил на комод. Потом снял туфли и галстук.
— А лучший момент вечера… — Она замолчала, пытаясь не смотреть, как он расстёгивает рубашку.
Твои губы на моём теле. Безусловно.
— Когда Ковин проглотил нож размером с моё предплечье, — солгала она.
На самом деле этот момент был совершенно ужасным и не вызывал желания повторить.
— Его стандартный трюк, — усмехнулся Роуин. Но по его взгляду она поняла: он знает, что это была ложь. Впрочем, умолчал.
— Твоя очередь, — бросил он.
— Ты правда ненавидишь своего отца так же сильно, как все остальные?
На другой вопрос у неё пока не хватало смелости.
— Всё не так однозначно, — ответил он. — Но иногда — да. Не за то, что он однажды поступил опрометчиво, испугавшись за жизнь жены. А за то, что после этого даже не пытался быть рядом. Он слишком стыдится того, к чему нас приговорил. Но, ошибся ты или нет — если обрёк свою семью на проклятие вроде Охоты, то должен хотя бы смотреть им в глаза чаще, чем два раза в год.
Женевьева кивнула.
— Моя мать никогда не рассказывала нам об отце — о том, как встретила его в Фантазме, о проклятиях, что разрушили нашу семью, о долгах, повисших на нашем доме. А потом умерла и просто… оставила нас. Она нас бросила. Меня — вообще без подготовки к жизни.
Роуин скрестил руки на обнажённой груди и облокотился на комод, погружённый в размышления.
— Тяжело осознавать, что те, кто должен был нас защищать, могут оставлять самые глубокие раны.
Женевьева тяжело вздохнула. С этим ей приходилось мириться слишком долго.
— Наверное, именно поэтому я так упрямо пошла внутрь, несмотря на твои предупреждения, — призналась она. — Я хотела найти тех, кто похож на меня. Хотела встретиться с твоим отцом, надеясь, что его связь с моей матерью даст мне хоть какие-то ответы — почему она… сделала то, что сделала. Но вместо этого я выяснила—
— Что он не лучше? — закончил Роуин.
— Ага, — кивнула она, отчётливо выделив финальный звук. И попыталась вернуть лёгкость в голосе: — Сколько у нас осталось до полуночи?
— Меньше часа, — ответил он.
— Пойду переоденусь. В этом платье мне точно не убежать, — она указала на себя.
— Женевьева?
Она обернулась:
— Да?
— У тебя осталось ещё два вопроса.
А я, между прочим, именно их и избегала. Спасибо, что напомнил.
— Не уверена, что мне есть что ещё спросить, — ответила она чуть слишком непринуждённо.
— Ложь, — сказал он. — Ты — бездонный колодец вопросов, Женевьева Гримм.
Она пожала плечами:
— Может, колодец пересох.
Она попыталась пройти мимо него. Он преградил путь.
— Ты раздражаешь, — проворчала она.
— А ты нарушаешь правила игры, — парировал он. — Ты хочешь, чтобы между нами было доверие? Тогда задай вопрос. Какой он?
Почему тебе так легко воспринимать всё это как просто секс, а я… не могу? — подумала она. Но вслух сказала совсем другое:
— Почему в твоём столе лежат письма из поместья Гримм? Мои письма.
Он застыл. Но прежде чем успел ответить — пробили полночь.