Тёплый воздух приятно струился сквозь распущенные волосы Триск, пока она сидела рядом с Кэлом в его «Мустанге»-кабриолете, крыша была опущена, чтобы ночь могла свободно обнимать их. Они петляли среди её двадцати пяти акров молодых деревьев, словно катились по льду: плавно, не торопясь. Триск прикрыла глаза, удивляясь, как боль от недопонимания с Даниэлем смягчилась под действием новой тишины Кэла.
Ужин прошёл непринуждённо, несмотря на то что Кэл явился к ней на крыльцо в костюме и галстуке. Загар от полевых работ и светлые волосы делали его похожим скорее на сёрфера, чем на учёного, проводящего дни за лабораторным столом. Даже ей пришлось признать, что они смотрелись хорошо вместе: она — в новом коротком платье и жёлтых сапогах до колена в тон, он — ухоженный, уверенный. На шее у неё сверкал спиральный кулон Квена, «для силы», как она пояснила Кэлу, когда тот заметил украшение.
Кэл был внимателен весь вечер, постепенно вытаскивая её из тоски. Официанты чуть ли не падали к их столу, а Триск несколько раз ловила его взгляд, скользнувший по её обнажённому бедру. Всё это помогало забыть ярость Даниэля, его мучительное осознание того, что мир шире, чем он знал, и что ему туда вход закрыт. Это задевало её. Очень.
Квен, затаившийся на другом конце города, не обрадовался, когда она сказала, что не собирается отменять встречу с Кэлом. Но у неё ведь и не было выбора, правда? Возможно, переезд во Флориду и работа с надменными, самодовольными свиньями-учёными станут достойным наказанием.
Боже, как же болят ноги, подумала она, когда фары высветили её длинный одноэтажный дом и амбар позади. Новые сапоги натирали. Она взглянула на Кэла, и её улыбка стала угрожающей, когда тот снова уставился на её ноги.
— Спасибо за вечер, — сказала она, перебирая кулон на шее и с удивлением поняв, что говорит искренне. — Я отлично провела время.
— Всегда пожалуйста. — Машина мягко остановилась между домом и амбаром. — Но вечер ещё не окончен. — Он выключил зажигание. — У меня для тебя сюрприз.
Триск выпустила кулон, брови изогнулись в недоумении.
— В амбаре?
Кэл уже вышел из машины, его стройная фигура чётко вырисовывалась в свете фар. Обежав автомобиль, он открыл для неё дверь.
— Десерт подан, доктор Камбри, — произнёс он с театральным жестом. — Желе с шампанским. Тебе понравится.
Её подозрения растаяли в волне веселья. Она схватила сумочку и вышла.
— Шутишь! Ты приготовил желе?
Кэл ухмыльнулся, почти теряясь в полумраке.
— Ну, вообще-то это сделала моя домработница. С ананасом. Но можно есть и без него, если не нравится.
Он взял её под руку так, будто вёл в ресторан с тремя звёздами, а не через пересохшие колеи к двери амбара.
— Я обожаю ананас, — заметила она, глядя под ноги. — Но почему мы должны есть его именно в моём амбаре?
Кэл резко распахнул скрипучую дверь.
Триск остановилась, губы приоткрылись. Внутри было темно, но она различила тюки соломы, накрытые тканью, из которых был сложен стол и поставлены стулья — всё в центре, именно там, где она вызывала демона. Над ними висел её не зажжённый фонарь. В стороне стоял лабораторный холодильник для перевозки образцов, рядом — радио и открывалка для бутылок.
— Когда ты всё это устроил? — спросила она, не решаясь понять: польщена она или испугана.
Кэл всё ещё улыбался, провёл её внутрь.
— Сегодня днём, после обеда. Я боялся до смерти, что ты придёшь сюда после работы и всё увидишь раньше времени. — Его рука скользнула с её плеча, пока он спешил к импровизированному столу, глаза сияли от восторга. — Музыка… — пробормотал он, включая радио.
Из динамика зазвучала I Got You Babe, и он тут же поморщился.
— Прости. Здесь только одна станция ловит.
Она прошла несколько шагов, осторожно присев на тюк соломы, накрытый бело-красной клетчатой скатертью.
— Ничего, я люблю Сонни и Шер, — сказала она, ставя сумочку рядом.
Не верилось, что всего сутки назад она вызывала здесь демона. Триск глубоко вдохнула, проверяя воздух на наличие запаха жжёного янтаря. Его не было, и плечи её расслабились. Обман остался скрыт. Даниэль был в безопасности. Но почему же мне всё равно так паршиво?
— Атмосфера… — пробормотал Кэл, и Триск вздрогнула, когда он чиркнул крошечным, покрытым аурой сгустком энергии по фонарю, и тот вспыхнул с тихим «фуф».
— Впечатляет, — сказала она, улыбнувшись его довольной мине. — Не знала, что ты умеешь делать что-то ещё, кроме как ронять люстры и насылать неудачу на сварливых ведьм.
Он тихо рассмеялся, взглянув на неё из-под опущенных бровей, и передвинул радио к краю соломенного стола, открывая крышку холодильника.
— Ты будешь удивлена моими талантами, — почти с вызовом произнёс он, извлекая изнутри форму с жёлтым желе. — У нас есть музыка, — добавил он, ставя её посередине импровизированного стола. — Желе с фруктами… — Он поднял глаза, и вопросительный огонёк в его взгляде смутил Триск. — Что предпочитаешь: белое вино или коньяк? Я принёс и то, и другое.
— Вино подойдёт, — ответила она, всё ещё ощущая лёгкий эффект от красного, выпитого за ужином. Луна уже поднималась над горизонтом, и сквозь открытую дверь амбара её свет был особенно ярок. Она была не полной, но всё же прекрасной, и настроение Триск немного смягчилось. Квен обожает полнолуние.
— Белое так белое. — Кэл открыл бутылку с хлопком, отставил в сторону и достал две сине-белые тарелки и приборы.
— Давай я, — предложила Триск, когда он замялся, возможно, впервые в жизни сервируя еду. Но Кэл уже схватил ложку для сервировки, опередив её.
— Моя вечеринка, — поддел он, и она откинулась назад, слушая, как хрустит солома под ней. Триск упёрлась локтями в колени, чувствуя себя ненужной. Волосы упали ей на лицо, и она, не смущаясь их цвета, убрала прядь за ухо — может быть, просто пытаясь уменьшить их присутствие.
Повисла тишина, нарушаемая только звоном приборов, пока Кэл боролся с дрожащим десертом. Ноги у неё всё ещё болели, и она провела пальцем по коже между сапогом и ногой. Она не хотела, чтобы Кэл увидел метку демона на подошве, но выпуклый шрам в форме круга с пересекающей его линией был размером не больше монеты. Не думала, что демон будет таким скрытным, — подумала она, но отметина всё равно её беспокоила.
— Можно я сниму сапоги? Ноги просто отваливаются, — спросила она. Кэл поднял голову, и лёгкий румянец проступил на его ушах от неловкой попытки разложить желе по тарелкам.
— Конечно, — сказал он, наконец водрузив не слишком аккуратный кусок на тарелку.
Его неумелость вызвала у неё улыбку. Его украдкой скользящие взгляды на её ноги, пока она снимала сапоги, внезапно стали приятны. Плед, который он постелил на солому, оказался удивительно мягким, и Триск вытянула пальцы ног, отвлекаясь от боли, в то время как Кэл ставил перед ней тарелку.
— Оно как-то странно дрожит, да? — заметил он, снимая пиджак и аккуратно складывая его рядом, прежде чем сесть напротив. На радио заиграла Mustang Sally, и Триск улыбнулась его мученическому выражению, пока он слушал хрипящий динамик.
— Всё в порядке, правда, — сказала она, когда он потянулся выключить радио. Он остановился, и она добавила, пробуя десерт: — Ммм, вкусно. — Маленькие пузырьки шампанского действительно лопались у неё во рту.
— Только самое лучшее, — с облегчением выдохнул Кэл. — Я обожаю конюшни. Единственное, что сделало бы этот вечер лучше, это настоящий конь здесь, рядом с нами.
Триск ковырялась ложкой в желе, выискивая фрукты, и уловила нотку тоски в его голосе.
— Это одна из причин, почему я купила дом, — сказала она, окинув взглядом пустые стойла и ряды старых крюков для сбруи. — Но у меня сейчас и времени-то нет даже на кошку, не то что на лошадь.
Кэл потянулся за вином. Тень от его руки проступала сквозь белую рубашку, когда он наливал, а затем протянул ей бокал, наполовину полный.
— В десяти минутах езды от моего дома во Флориде есть конюшня, — заметил он между делом.
— Звучит заманчиво, — пробормотала Триск, пытаясь понять, к чему он ведёт.
— Ага. — Он сделал глоток и отставил бокал, оглядывая амбар, словно видел его ожившим, наполненным запахами кожи и лошадей. — Веришь или нет, но самые счастливые часы моей жизни я провёл в конюшнях.
Триск не сводила глаз с тарелки, внезапно почувствовав неловкость. Всю ночь они разговаривали, но всё оставалось на поверхности. Сейчас же это было личным.
— Да ну? — наконец сказала она. — Никогда бы не подумала, что ты увлекался верховой ездой.
— Мммм, — Кэл поёрзал, солома под ним зашуршала. — Моя первая лошадь была вот такой высоты, — он показал рукой, улыбка растянулась на его лице. — Мне было четыре. Самая настоящая, не пони. Я назвал её Корица, потому что такого она была цвета. Надо было назвать Имбирь — уж больно характер у неё был огненный.
Триск рассмеялась.
— Ты уверен, что это не был пони? — улыбка её потускнела. Ей нравилась эта сторона Кэла, и она задумалась, не скрывалась ли она всё это время, подчинённая давлению сверстников. Школьная политика — дрянь. Она замолчала, погрузившись в воспоминания.
— В лошади есть что-то удивительное, — продолжил Кэл, не замечая её настроения или стараясь его развеять. — У вас с ней одинаковая жажда бега, и это мощное существо готово нести тебя к самому горизонту, перепрыгивая через заборы и поваленные деревья, словно ты можешь летать.
Триск подняла взгляд, удивлённая. Он неловко ковырял желе, смущённо пробормотав:
— Слиться с лошадью, как говорила моя мать. — Его глаза опустились. — Оба моих родителя ездят верхом. Каждый год устраивают Охоту на зимнее солнцестояние.
Его взгляд снова ушёл в прошлое, и Триск убрала волосы с лица, наклоняясь вперёд. Она слышала, что ещё оставались семьи, проводящие Охоту, но с ростом численности людей это становилось всё сложнее.
— Настоящая Охота? — спросила она, и он наконец поднял глаза. — С гончими и лисой?
Он кивнул, странно задумчивый.
— Чаще всего, да. Однажды мы гнали волка. Он ушёл, покромсав пару гончих. Каждый год мои родители приглашают разных людей, но есть ядро, которое не меняется. Почти как семья. — Он откинулся назад, подняв бокал. — Они приезжают со всего мира. Если бы у Рождества и деловой встречи был ребёнок, это была бы Охота. Неделю все живут вместе. Помню один год — полная луна и ясное небо. — Он сделал глоток, взгляд его затуманился. — Честно говоря, я мог бы ездить верхом вечно, с гончими или без.
Триск молчала, наблюдая, как воспоминания смягчают его лицо. Он становился другим человеком. За все школьные годы она обменялась с ним, может, сотней слов — и вот теперь он открывался. Почему он был таким другим сейчас?
— Ты ездишь верхом? — внезапно спросил он, вырывая её из мыслей.
— Конечно, — ответила она, ковыряя кусочек ананаса. — На четырнадцатилетние мне подарили старую кобылу, которую никто не хотел, но она была моей. До этого брала любую, что была в конюшне. И поверь, лёгких лошадей мне не доставалось.
Она подняла глаза и запнулась от его удивлённого взгляда.
— У меня не было любимой. — Попыталась скрыть горечь. — Лошадей я люблю, но чтобы стать единым целым… — Она пожала плечами. — Так и не случилось. — Она солгала. Случилось.
— Жаль, — протянул Кэл.
— До Руфь у меня всегда попадались самые упрямые кони, — сказала она, сменив позу. Ветер из открытой двери приятно шевелил воздух, вино согревало. — Те, кого никто не хотел оседлать, потому что они пытались сбросить на деревья или катались по земле. В каждой конюшне такие есть.
— Почему? — спросил Кэл, и она сделала глоток вина, подумав, что с ананасом оно вкуснее.
— Мне было их жаль, — почти смеясь, ответила она. — Пока все остальные выезжали на прогулку, они оставались в стойлах. Я быстро научилась держаться в седле, но смотритель конюшни считал, что я чокнутая, раз возвращалась или без лошади, или вся в синяках. — Она подняла мизинец с кусочком ананаса и ткнула им в Кэла. — Но мой отец заставил их дать мне именно эту. К двенадцати годам я могла ездить на любой лошади в конюшне. — Она обмякла, локоть упал на колено. — Это не принесло мне друзей, — прошептала она. — Кроме лошадей.
— Вот и решено, — сказал Кэл, поражая её. — Ты обязана поехать со мной верхом. Может, даже на Охоту. Родители будут в восторге от женщины, которая вывела томат, кормящий страны третьего мира.
Триск застыла, в памяти вспыхнули холодные взгляды его родителей, их презрительные слова на презентации. Кэл наполнил ей бокал, а она наконец произнесла:
— Я встречалась с твоими родителями.
Улыбка сползла с его лица.
— Ой. Да. Точно. Прости, — поморщился он, потирая щетину на узком подбородке. — Они, кажется, не произвели особого впечатления, да? Любая презентация — стресс даже в лучших условиях, а я ещё и люстру прикончил. — С болезненной миной он уставился в бокал. — Счёт выставили моим родителям. Ты знала? Следы магии были только от меня и Квена, а Квен официально числится у моих предков на службе. — Он хмыкнул. — Чары на этой штуке стоили почти как вся моя учёба.
Он запрокинул голову и осушил бокал.
— Не думаю, что когда-либо ненавидел кого-то сильнее, чем тебя в тот день, когда твой отец обнял тебя, а мой — высмеял меня.
Ошарашенная, Триск замялась и только выдавила:
— Прости. — Она доела весь ананас, но брать ещё не хотела — жадной выглядеть тоже не хотелось. Ёрзая, качалась на тюке соломы, пока тишина густела; смотрела на луну в проёме распахнутых дверей и думала, как бы вежливо уйти. Вокруг луны легла кольцевая дымка. Собиралась гроза.
— У меня есть кое-что для тебя, — сказал Кэл, его мягкий голос разрезал неловкость. Он потянулся к пиджаку и порылся в кармане. — Хотел подождать — повесить на ленточку или что-то такое, — но хочу отдать сейчас.
Триск почувствовала, как лицо пустеет.
— Что? — спросила она, и вино во рту вдруг отдало горечью.
По выражению его было трудно что-то понять: он смотрел на сжатую ладонь, опустив голову.
— Звучит странно, но мне кажется, за эти пару недель я узнал тебя лучше, чем обычно узнаю женщин за месяцы. Я не хочу, чтобы ты испугалась или решила, будто это значит больше, чем есть на самом деле. Просто… вот. — Он протянул ладонь, повернув её вниз. — Это тебе. Если захочешь. Может, так тебе легче будет уезжать из «Глобал Дженетикс».
Как во сне, она протянула руку. Он серьёзен? — подумала и моргнула, когда на её ладонь упал ключ.
— Можешь держать его, пока не захочешь воспользоваться, — сказал Кэл, садясь рядом, сутулясь, заметно нервничая. — Или вообще не пользоваться. Я просто хочу, чтобы ты чувствовала себя желанной гостьей. Вот и всё.
Она посмотрела на золотой ключ на ладони. Острые края царапали пальцы. Его только что нарезали — она всё ещё чувствовала запах масла.
— Ты молчишь, — выпалил Кэл. — Боже. Ты думаешь, я идиот.
Она подняла взгляд; уязвимость в его глазах заставила её на миг замереть.
— Это ключ, — выговорила она.
— От моего дома во Флориде, — сказал он, беря её свободную руку. — Чёрт, я всё делаю неправильно. Триск, я выбил тебе собеседование в Генетическом центре Кеннеди, ты согласилась, и я в восторге. Но, если честно, сделал я это не только потому, что ты одна из лучших генных инженеров, с кем мне довелось работать. Я хочу, чтобы ты поехала со мной, потому что не хочу тебя потерять.
Пульс колотился, и она никак не могла уложить в голове его предложение.
— Это ключ… к твоему дому?
Он кивнул, придвинувшись ближе.
— Он стоит миле от океана, с огороженным садом. Не двадцать пять акров, конечно, но место хорошее, и, как я уже говорил, конюшня в десяти минутах. Орхидея, скорее всего, вернётся с нами, если не найдёт самца. А если найдёт — может привести и его. Я не знаю. Чёрт, это не должно было быть таким большим делом, — сказал он, морщась. — Я просто хотел, чтобы ты знала: можешь переехать ко мне, если тебе комфортна эта мысль. — Он помедлил, его пальцы соскользнули с её руки. — Хочешь, я заберу ключ обратно? Может, мне уйти.
Триск сомкнула пальцы на ключе. Она пришла сюда с намерением ранить его, и хотя боль никуда не делась, становилось всё труднее оправдывать желание отплатить ему той же монетой.
— Нет, — сказала она. Она уже не знала, чего хочет. Он предлагает мне съехаться с ним? Если бы это было кольцо, она бы вышвырнула его вон, зная, что это одна из его гадких уловок, но эта сбивчивая исповедь, это неловкое признание…
— Я оставлю, если можно, — добавила она, сама не зная почему — разве что ей было больно, а так болело меньше.
Когда она подняла взгляд, в его выражении отозвалось облегчение, и Триск смогла улыбнуться.
— Конечно. Да, — сказал он. — Боже, да! Я ведь поэтому и хотел, чтобы ключ был у тебя. — Кэл выдохнул, посмотрел на её руку, но явно не решился взять её. — Чёрт, неловко вышло. Я не думал, что это станет такой большой темой. Может, мне всё-таки уйти?
Триск коснулась его руки и тут же отдёрнула.
— Кэл, всё нормально. — По радио как раз началась «Deep Purple»: нежный голос Эйприл Стивенс переплёлся с голосом Нино Темпо — невинное, очаровательное признание в нежности, и Триск улыбнулась, поджав под себя ноги на тюке соломы и убирая ключ в сумочку.
— Это всего лишь ключ от моего дома, — сказал он, будто убеждая самого себя. — В трёх тысячах миль отсюда, — продолжил, глядя на конюшни, вино, десерт и на неё, сидящую тут, с ногами, поджатыми под себя, на тюке соломы. — Можете меня пристрелить, ладно? Я не хотел, чтобы всё получилось так романтично. Я просто не хотел уехать и тем самым закончить этот вечер.
Она рассмеялась, не желая, чтобы он подумал, будто сделал что-то не так.
— «Deep Purple»? — поддела она его. — Это у тебя романтика такая? Разве что для моего папы романтика. Песня, по-моему, даже старше его.
Кэл мрачно сел рядом, опёрся локтями о колени и уставился в никуда.
— Вот теперь ты надо мной смеёшься.
— Да? — сказала она, отпив вина и почувствовав, как боль отпускает ещё чуть-чуть.
— Встань, — неожиданно сказал Кэл, поднимаясь и протягивая ей руку. — Я покажу тебе, какой романтичной может быть «Deep Purple».
— Без туфель? — широко распахнула глаза она. — К тому же под это невозможно танцевать.
— Можно, — упрямо заявил он. — Давай. Вставай. Это моя вечеринка.
— Кэл, — запротестовала она, когда он взял её за руку и поднял на ноги. Без каблуков его худощавая фигура будто стала выше, и она напряглась: её взгляд приходился ему на верх груди, когда он вложил свою тонкую ладонь в её и увлёк в простую «коробочку». Его тело было тёплым, она следила за его туфлями, боясь, что он наступит ей на ноги. Но он ни разу не наступил, и постепенно она начала расслабляться.
— Видишь? Я умею создать романтику, — защищаясь, сказал Кэл, и она подняла на него глаза, улыбаясь.
— Ладно, — признала она. — Под это можно танцевать. Согласна.
Но музыка сменилась — зазвучало что-то более душевное и мягкое. Ей стало не по себе, она ослабила хватку, но Кэл лишь крепче сжал её пальцы, и её взгляд рывком метнулся к нему, когда их движения замедлились, но не остановились. Здесь было хорошо: вино расслабляло, а ощущение, будто давняя боль отставлена в сторону, приносило покой, пусть утром её и придётся снова поднимать. За распахнутыми дверями амбара луна поднималась выше и лила на них свет.
Грудь Кэла коснулась её груди, она глубоко вздохнула — и почувствовала, как он вдыхает её. Робко, осторожно она позволила голове опуститься ему на плечо. Что я делаю?
— Прости за всё, что я творил с тобой в школе, — сказал Кэл, его голос прокатился по ней, как далёкий негромкий гром.
— Не бери в голову, — прошептала она, не поднимая взгляда, и они двигались как одно целое.
— Это было неправильно — во всём. Прости, что я был таким идиотом. И особенно прости, что в пятом классе осветлил тебе волосы заклинанием. Это было жестоко.
Она подняла глаза, подавляя дрожь, когда его ладонь скользнула по её волосам.
— Я уже лет сто как забыла, — сказала она.
— Врёшь, — улыбнулся он. — У тебя прекрасные волосы. Мягкие, шёлковые. — Он снова провёл по ним рукой, и она оцепенела, когда он наклонился и поцеловал её за ухом. — Преступление — такое менять, — прошептал он.
Они уже не двигались. В ней распустилась боль — боль оттого, что её принимают такой, какая она есть.
— Что ты делаешь? — тихо спросила она, и его губы остановились.
— Ты права, — отпрянул он, озабоченно нахмурившись. — Прости. Я не подумал…
Триск потянулась и притянула его лицо к своему. В её теле вспыхнуло искрящееся возбуждение, когда их губы встретились; она отстранилась на мгновение, встретила его взгляд.
— Продолжай вот это своё «не-думать», — сказала она и снова потянулась к нему.
Поцелуй углубился — тёплый, со вкусом вина и ананаса. Она едва слышно выдохнула ободряюще, когда его ладонь соскользнула к её бедру, пальцы поднялись выше подола платья и задержались, посылая по телу дрожь. Он поднялся недостаточно высоко, и готовая сорваться жалоба уже стояла на языке, но исчезла, как только он сильнее прижал её к себе второй рукой.
Её улыбка смазала поцелуй, и она посмотрела на него, зная, что взгляд пылает жаром. Он был таким же властным, каким она и ожидала, а значит, и она будет столь же требовательной; он хрипло вздохнул от неожиданности, когда она обвила его ногу своей, прижалась плотнее, потянула его лицо к себе, губы жадно искали его. Почему бы и нет? Я свободная женщина. На дворе чёртовые шестидесятые.
Это было так давно, и даже тогда не приносило удовлетворения — не так, как с тем, кого она действительно хотела. Теперь, похоже, всё закончится совсем иначе.
Её ладони скользнули по его плечам и пошли ниже, надавливая на поясницу. Оторвавшись от его губ, она нашла его уши, шею — всё, до чего могла дотянуться. Щетина колола кожу, и ей это понравилось, пока он не прервал поцелуй.
— Я дал тебе ключ, а не кольцо, — сказал он, глаза горели, но в них была осторожность.
— А я ещё не сказала, воспользуюсь ли им. Почему ты опять начинаешь думать? — Она потянула его к одному из укрытых тюков, уселась к нему на колени, выравнивая их рост. Он поцеловал её, и она переплела пальцы у него на затылке, зарылась в волосы, пока его ладонь не прочертила восхитительную дорожку от талии вверх и не легла на грудь. Голова у него опустилась, и она простонала, когда он нашёл её губами.
Страсть хлестнула по нервам, но он тянул, и когда вернулся к её рту, она сместила вес, перехватила его и опрокинула на импровизированный стол из тюков, сама устроившись сверху. Что-то загремело — форма для желе шлёпнулась на пол, следом бухнуло радио. Музыка ушла в шипение, и она улыбнулась: его удивление растаяло, уступая место ожиданию.
— Удивишься, чему учат на «Самообороне-101», — сказала она, ослабляя его галстук. Следующими в очереди были пуговицы на рубашке.
— Триск, это мой лучший костюм, — пожаловался он, но руки на её талии посылали сладкую дрожь по всему телу, а пальцы, скользнув выше и отыскав грудь, ходили всё меньшими кругами.
Она стянула с него галстук и накинула себе на шею свободной петлёй.
— Этот костюм мне никогда не нравился, — сказала она, принимаясь за пуговицы. — Тебе идёт серый.
— Я не собираюсь валяться в амбаре в лучшем костюме, — возразил он, целуя её.
Она повела губами по его рту, их запахи смешались с жаром тел. Триск сместилась к его уху.
— Тогда сними, — коротко велела она. Да, он превратил её жизнь в ад, но то, что он здесь и хочет её, придавало сил. И, боже, какой же он красивый.
Его рука властно обвила её, и она ахнула, когда внезапным движением он перевернул её — и в одно мгновение они поменялись местами. Ошеломление ушло, она улыбнулась ему снизу.
— Доктор Каламак! — наигранно возмутилась она, зато теперь её руки были свободны — она выдернула его рубашку из брюк.
— Не надо этого, — сказал он, нависая над ней. Его поцелуи стали хищными; нежные зубы теребили кожу, посылая по ней разряды, и она, задыхаясь, просила ещё. Наконец рубашка слетела, и её ладони заскользили по гладкому животу: ей хотелось чувствовать его над собой, в себе, вокруг себя, наполняясь этим чувством. Моё. Это будет моё, — подумала она, желая всего сразу.
Его руки поползли по её бедру под платье, ища. Она приподнялась ему навстречу, жадно целуя шею, пока пальцы нащупывали ремень, а затем и молнию.
Кэл выдохнул от новой свободы — и резко дёрнулся, когда она провела ладонью вдоль его длины, позволяя лёгкому шёпоту энергии лей-линии перескочить от неё к нему.
— Прости, — выдохнула она и плавно сместила руки ниже, охватывая, очерчивая контуры. — Больше не буду.
Голова Кэла качнулась, и она задрожала, когда он снова прикусил грудь — жёсткими и мягкими губами попеременно. Она застонала от досады, когда его рот оставил её, только чтобы заиграть у уха.
— Ты просто застала меня врасплох, — сказал он хрипло. — Обычно это я тонко работаю с лей-линией.
— Это… о Боже! — выдохнула она, когда он послал через неё всплеск энергии. Извиваясь, она дрожала, пока связь не ослабла. Перехватив дыхание, встретила его взгляд — и оба замешкались, перебирая возможности. Секс, смешанный с энергией лей-линии, поднимал всё на новый уровень, но без опыта был опасен. Силы в нём было немало, и она начинала понимать, почему за ним в школе тянулись толпы девушек.
Это мне нужно. Это я должна получить, — подумала она, медленно улыбаясь, и легко провела пальцами по его прессу, пока он стягивал бретели её платья — сперва с левого плеча, потом с правого, опуская их так низко, что сквозняк из распахнутой двери заставил её вздрогнуть. Она пустила едва слышный шёпот энергии от своих движущихся пальцев к нему, и он, почувствовав, метнул взгляд к её глазам. Иногда самый лёгкий касание давало сильнейший отклик; он задрожал, когда её руки скользнули вверх, сомкнулись у него за головой, и она потянула его к себе.
— Не был никогда с той, кто сдавал курс безопасности четырёхсотого уровня, а? — прошептала она.
— Я бы не сказал, что… — Его глаза распахнулись, и он простонал, когда тонкая струйка энергии расцвела потоком, ответив на его прежнюю волну. Он судорожно вдохнул, опустил голову, снова находя её губы.
Её спина выгнулась, когда его энергия снова влилась в неё; два узора боролись и переплетались, давая изысканную смесь наслаждения и боли, слепившую всё остальное. Обезумев от желания, она потянулась к нему, почти в отчаянии стянула с себя бельё и направила его в себя — и они двинулись вместе.
Он был восхитительным ощущением, разливающимся по ней. Она чувствовала его внутри, чувствовала над собой, чувствовала, как его энергия смешивается с её в сладостной схватке. Его рот на её губах — они взлетали и падали, тянулись к тому единственному мгновению, зная, что оно близко, жаждая его.
Оглушённая нуждой, она прижала его к себе, пока страсть не стала сильнее, глубже, а энергии — сложнее; они взбалтывали их вместе, доводя до кристальной точки покоя.
— Сейчас, — простонала она, чувствуя острый край подходящей волны. — О Боже. Сейчас.
С хриплым, грудным стоном Кэл вцепился в неё, и волна ощущений пролилась в неё. Экстаз накрыл её целиком, и она тоже кончила — раз, другой, ещё и ещё, пока всё не сошло на мягкий шёпот, и она снова смогла дышать.
Дыхание Кэла было рваным, пока он удерживал себя над ней. С открытыми глазами она смотрела на него в этот неприкрытый миг — лицо мягкое. Он улыбнулся, и ей понравилось то, что она увидела. Что я делаю? — подумала она и тут же ответила себе.
Да просто прекрасно провожу время. Заткнись, Триск. Здесь для тебя больше ничего нет.
Улыбаясь спокойно, она переплела пальцы у него за шеей и потянула к себе. Медленно приняла на себя больше его веса — ровно настолько, чтобы почувствовать: он настоящий, плотный.
— У тебя были курсы безопасности, — обвинила она, зная, что такая отточенность приходит только с практикой.
— Лагерь. Родители у меня дальновидные, когда дело касается безопасности. — Кэл крепко поцеловал её, потом перекатился в сторону и сел рядом с ней на их импровизированном столе. — Хотя такого мы там не отрабатывали. И этот костюм больше не любимый, — добавил он, сбрасывая сначала туфли, потом брюки. — Галстук можешь оставить себе, если хочешь.
— Лучше ключ, — сказала она, заметив галстук на полу возле своих сапог. Когда он успел его снять! Слова прозвучали убедительно, наверное, потому что в них была доля правды, и она ощутила укол вины. Боже, да он мастер.
На её губах заиграла улыбка; она не сходила, пока Триск смотрела на остатки их свидания. Кал бывает милым, когда не ведёт себя как придурок.
Он потянулся через неё, подхватил край одеяла и укрыл её. Задержался, отводя прядь с её лица; его взгляд не отрывался от её глаз, пока рука опускалась ниже, и от осторожных пальцев по коже побежали мурашки.
— Никогда ещё не встречал никого, кто не боялся бы так пользоваться лей-линиями.
Она приподнялась на локте.
— «Встречал», значит? Так это ты встретил меня? — Она рассмеялась, показывая, что не всерьёз. — Ты меня просто подцепил, доктор Каламак?
С диким рыком он развернулся, глаза вспыхнули, и он прижал её к соломе, наслаждаясь её приглушённым вскриком, пока снова целовал, возвращая к жизни. Она тяжело дышала, когда он отстранился, всё ещё удерживая её.
— Давненько, — сказал он почти извиняясь. — Прости, что так быстро. — Он отпустил её и устроился рядом, подтягивая одеяло выше, пока они оба не оказались под ним. — Ночь ещё молодая. Ещё вина?
Быстро? Ей казалось, будто они шли к этому две недели, танцуя по кругу. Довольная, она перекатилась на живот, чтобы дотянуться до бутылки.
— Да. Спасибо.
Но едва не выронила её, когда его шершаво-гладкая ладонь прошла от её плеча вниз к ягодицам, задерживаясь двусмысленно, пока она не вздрогнула.
Повернувшись лицом к нему, она поймала его взгляд своим, подождала, пока он увидит её сомнение.
— Кэл, а дальше что? — спросила она, уже не уверенная.
Он сложил её лицо в ладонях и притянул ближе, касаясь губами так легко, что их почти не было.
— Советую последовать собственному совету, доктор Камбри, — сказал он, отстранившись. — Эта ночь не для мыслей.
И правда — не для мыслей, подумала она, когда он поцеловал её снова; его руки были нежнее, и он начал исследовать её, ничем не стеснённый. Ничем. Совсем ничем.