— Перестань корчить такую гримасу. Морщины себе заработаешь, — сказала женщина, сидевшая напротив Даниэля. Но душистый макияж щекотал ему нос, а лёгкие прикосновения к шее раздражали кожу. Он резко чихнул.
— Эй, назад! — воскликнул Фил, отпрянув, а Томас, сидевший на краю своей койки, нервно переглянулся с Бетти. Это заставило Даниэля задуматься, как же он выглядит, но маленькое складное зеркальце лежало вне его досягаемости.
— Не двигайся, — строго повторила Бетти, и Даниэль заставил себя сидеть смирно, пока женщина в своём расписном пончо и армейских ботинках наклонялась и что-то добавляла. Рядом на койке лежали шесть пудрениц и восемь теней для век — но ни один цвет не подходил. Единственной альтернативой была красная ручка, которую Томас держал в одной из своих книг, — и даже Даниэль понимал, что это выглядело бы подозрительно.
— У меня просто нет нужных косметических средств, — сказала Бетти, морщины вокруг глаз углубились. — Вот будь я в своей студии…
Томас хмыкнул:
— Если бы мы были у тебя в студии, нам бы вообще не пришлось этим заниматься.
Бетти отстранилась, нахмурившись.
— Это похоже на кошачью блевотину, — буркнула она. — Через пятнадцать минут отбой. Я завтра поспрашиваю — может, у кого-то что-то найдётся в сумке. Вот тогда и вытащим тебя отсюда.
Даниэль нахмурился. Лицо казалось замазанным и неприятным. Как женщины могут носить всё это?
— Завтра уже поздно, — сказал он, сдерживая желание потрогать кожу. В прошлый раз он попытался — и по рукам получил.
Опустив голову, Бетти начала собирать пудреницы в своё пончо.
— Прости, но выглядит ужасно. Иди умойся. Мне стыдно.
Даниэль потянулся за зеркалом — и вздрогнул, увидев отражение. Он повернул зеркальце под другим углом, пытаясь разглядеть лицо, но и по крошечным фрагментам было ясно, что работа вышла плохой. Лицо выглядело слишком красным, чтобы быть убедительным, а точки, изображавшие волдыри, казались нарисованными. Я не могу просто сидеть и ничего не делать.
— Нормально, — сказал он и поставил зеркало. — Я накроюсь одеялом. Если я якобы болею, никто не станет всматриваться в прыщи, верно?
Бетти поднялась — и выглядела постаревшей, держась за пончо с макияжем.
— Смой это.
— Она права, — добавил Фил. — Похоже на дерьмо.
Подавленный, Даниэль посмотрел на Томаса, но тот покачал головой.
— Смой. Через десять минут отбой. Постарайся вернуться к этому времени.
Десять минут. Даниэль бессильно сел. Он мечтал быть покрытым «оспой» и вывезенным из больницы вместе с другими больными. Но никто ничего не говорил — лишь бросали взгляды. Он поднялся наконец.
— Простите, — произнёс он, пробираясь меж коек, стесняясь очевидно фальшивых волдырей и сыпи.
Но по пути в раздевалку он вдруг понял: что-то изменилось. Люди смотрели ему прямо в глаза. Это было больше, чем просто узнавание — они знали, кто он и ради чего здесь.
Надежда вернулась. Даже ухаживая за последними умирающими от его же вируса, они верили: дальше смертей не будет. Что появился путь к спасению. Это читалось в их осанке. Боль и утраты всё ещё оставались, но безысходность исчезла.
Он не мог их подвести.
Оттолкнув дверцу раздевалки плечом, он подошёл к рядам раковин, снял очки и положил на полку. Включил воду и наклонился. Нажал на дозатор мыла, чувствуя, как крупинки помогают смыть грим. Он был один — почти отбои. Шорох рвущейся хлопковой ленты из рулона гулко отдавался в кафеле. Уныло вытер лицо грубой тканью, вытянув чистый кусок для следующего человека.
— Мне нужно выбраться отсюда, — прошептал он, вглядываясь в покрасневшую кожу. Завтра будет поздно. Кто знает, во что они загоняют Триск?
Знакомый, узнаваемый звон привлёк его внимание. В зеркале он заметил движение.
— Орхидея? — прошептал он и присел, пытаясь разглядеть чьи-то ноги под кабинками.
Едва слышный фырк заставил его выпрямиться — он чуть не столкнулся головой с крошечной женщиной, зависшей на уровне глаз.
— Думаешь, я была бы в мужской раздевалке, если бы здесь был кто-то, кроме тебя? — сказала она язвительно, лёгкий розовый оттенок смущения блеснул в её пыльце.
Он нащупал очки, поражённый.
— Что ты вообще здесь делаешь? — прошипел он, но затем его лицо ожесточилось. — Ты шпионишь для Кэла? Вернёшься и расскажешь, что бедный человек застрял среди больных и умирающих?
Орхидея опустилась чуть ниже, нахмурившись.
— Я едва сюда долетела, почти околела от холода — и ты думаешь, я шпионю?
— Извини, — выдохнул он. — Просто… в последний раз вы с Кэлом были как горох с морковкой.
При этих словах выражение Орхидеи померкло; крошечные руки теребили подол её тончайшего платья.
— Кэл — пустоголовый мохозад, — сказала она, и её пыльца вспыхнула ярким красным, в тон лицу. — Я больше с ним не держусь. Я думала, он просто пытается доказать, что исследования Триск опасны, чтобы помочь своим. А он решил нажиться на этом. Скрыть, что это он сделал твой вирус токсичным, что это он виноват в том, что помидор стал смертельным. Он сказал, Анклав должен убить тебя, чтобы эльфов не обвинили, и я…
Она споткнулась, приземляясь на одну из раковин; мокрый фарфор чуть не вынес её с ног, но она успела удержаться.
Убить меня? Возможно, именно поэтому она здесь. Даниэль незаметно подался между ней и дверью — вдруг кто-то войдёт.
— Ты голодна? — тихо спросил он.
— Нет, — буркнула она, прижимая ладонь к животу. — Завтра Хэллоуин, дети принесут конфеты.
Глаза Даниэля расширились.
— Ты давно не…
Она рассмеялась, нежно позванивая крыльями; серебристая пыльца заструилась вниз.
— Чтобы они меня видели? Ну уж нет. — Она слегка смутилась, покачиваясь из стороны в сторону, теребя платье. — Но, думаю, одна девочка услышала меня. Она оставила молоко для меня на трибунах. Заберу, когда свет выключат.
Даниэль сжал губы. Детские разговоры о феях можно было бы списать на фантазии, но ему стало тревожно.
— Может, тебе стоит уйти, — сказал он, пытаясь стереть грим за ушами рукавом.
— Я не хочу уходить, — капризно ответила она, взлетев на воздух, чтобы видеть лучше. — И ты меня не заставишь. Кэл — придурок. Его жажда успеха вышла за пределы тебя, Триск и его самого, — он причинил вред миру. Это моя вина. Я могла его остановить. Но я не знала, что будет так плохо. А теперь он ещё и нажиться пытается. Кроме того… здесь дети.
Она села ему на плечо, и Даниэль вздрогнул — вместе с ней пришёл запах луговых цветов.
— Ты пропустил пятнышко, — сказала она.
Даниэль осторожно стёр его.
— Спасибо.
— Бетти была права, — сказала Орхидея, скрестив руки на груди. — Это правда выглядело как кошачья блевотина.
— Спасибо, — повторил он уже суше. И всё же чувствовал себя особенным от того, что она рядом — словно обладал каким-то тайным преимуществом.
— Мне правда нужно выбраться отсюда, — тихо сказал он, включая воду и пытаясь оттереть рукав. — Ты маленькая, наверняка знаешь все ходы-выходы.
— Для меня? Конечно, — сказала она, осматривая вторую сторону его шеи. Показала ему большой палец. — А для тебя? — Она пожала плечами. — Подсесть на грузовик, который увозит больных из госпиталя, всё ещё твой лучший шанс.
— Не если я похож на монстра Франкенштейна, — пробормотал он, трогая вновь гладкое лицо. Он побрился всего час назад, чтобы Бетти было проще красить. Долгий душ казался благословением… пока он не вспомнил, что ему нечего надеть, кроме той же потрёпанной одежды, пережившей взрывающиеся грузовики и прыжки на поезда.
Крылья Орхидеи зажужжали странным, задумчивым тоном.
— Ты мне доверяешь? — спросила она, и он поднял бровь.
— Ох, перестань быть занудой, — проворковала она, заставив его улыбнуться. Две отражённые пикси смотрели на него из зеркала. — Я могу помочь.
В голове промелькнул образ Кэла снаружи, ждущего момента, чтобы убить его и повесить чуму на него и Триск. Триск, вероятно, сидела в тюрьме — и ждала того же. Его нужно было вытащить. В первую очередь её.
— Я доверяю, — сказал он настороженно.
Орхидея хлопнула в ладоши; крылья сбросили резкий всплеск серой пыльцы, и она взмахнула им ему в лицо.
— Эй! — воскликнул он, закашлявшись и отшатнувшись, глаза наполнились слезами. Он отмахивался от пыльцы. — И что мне теперь делать?! — язвительно спросил он, глядя на неё сквозь слезящиеся глаза. — Должен думать о хорошем и взлететь?
— Ты такой умник, когда у тебя депрессия, — сказала она, судя по всему довольная собой. — Дай пыльце поработать.
— Дать чему поработать? — сказал он и почесал шею там, где воротник касался кожи.
Орхидея зависла прямо напротив, с дерзкой полуулыбкой.
— Если снимешь рубашку, я могу распылить немного и на спину с грудью. Но, если честно, тебе лучше ограничиться лицом. Похоже, у тебя чувствительность.
Даниэль стряхнул последние крупицы пыльцы.
— Чувствительность к чему? — повторил он, хотя задняя часть шеи зудела, и он снова стёр ощущение.
— К пикс-пыльце, — гордо сказала Орхидея.
Он взглянул на неё, потом на отражение. На коже, где он почесал, выступила едва заметная припухлость.
— Ты шутишь? — сказал он, придвигаясь ближе к зеркалу.
— Никак нет, — засмеялась Орхидея. — Мало кто знает, что мы можем менять состав нашей пыльцы. Мы можем тушить ей огонь или, наоборот, усиливать его. Даже отпугивать людей, которые подходят к нашим домам. Это отличный пассивный отпугиватель. Большинство думает, что это какая-то ядовитая трава, и больше не возвращаются.
Зависнув рядом, она опустилась на стеклянную полку под зеркалом.
— Правда, — добавила она тихо, явно вспоминая что-то грустное.
Даниэль нахмурился.
— Это про твою семью? — спросил он.
Она пожала плечами.
— Бывает. Бульдозер пикс-пыльцой не остановишь.
Он провёл пальцем по багровеющему пятну — и с удивлением увидел, как одно за другим появляются вздутые волдыри. Он не мог не задуматься: изменилось бы что-нибудь, знай люди о пикси? Перестали бы они рушить плотины бобров или косить лужайки с полевыми цветами, питающими пчёл? Перестали бы засорять ручьи, в которых живут лягушки и форель?
Наверное, нет. Знание никогда не останавливало людей. Но если бы у дикой природы было имя, если бы она могла улыбаться, петь… и плакать — может, что-то бы изменилось.
Он посмотрел на Орхидею, и мысль о том, что люди будут знать о ней, уже не казалась опасной. Возможно, это имело бы значение.
Может, даже появились бы группы, готовые объединиться. Назвали бы это «цветочная сила» — или что-то вроде того.
— Давай, потрись хорошенько, — сказала Орхидея, когда он осторожно коснулся волдырей. — Посмотрим, что будет.
Поддавшись лёгкому зуду, Даниэль начал чесать. Наклонив голову, он тер шею и линию подбородка, пока начальное облегчение не сменилось почти болезненным ощущением. Выдохнув, он поднял голову, опёрся руками о раковину и взглянул в зеркало.
— Боже… это почти идеально, — сказал он, поворачивая голову то так, то этак. Уродливо — но красиво уродливо. Даже несмотря на новый зуд. Он уже не выглядел больным чумой — но это было несравнимо лучше грима. — Как долго это держится? — спросил он, и Орхидея, глядя с ним в зеркало, будто наполнилась новой надеждой.
Кэл этого так не оставит.
— Если ты чувствителен, может держаться днями. Если не трогать — до утра.
— Великолепно, — прошептал он. — Орхидея, ты потрясающая.
Маленькая женщина покраснела.
— Это сработает. Скажи, ты пойдёшь со мной или останешься тут — в тепле и с едой?
— Я с тобой, — сказала она, взлетая выше и ища, где бы сесть. Нашла выступ на верхней полке. — Кроме того, мужа я ещё не нашла.
Он шагнул к двери — но замер. У него не было шляпы, чтобы спрятать её, и не факт, что она удержится на голове, если он будет играть роль больного.
— Эм… — начал он.
— Я справлюсь, — сказала Орхидея, зависнув под потолком. — Вы, увальни, никогда наверх не смотрите.
— Если ты уверена, — сказал он и открыл дверь. Звуки арены ворвались внутрь, будто вытягивая его. Он вернулся к своей койке с новым чувством надежды, кивая каждому, кто встречался взглядом.
Томас, Фил и Фред сидели кучкой, о чём-то напряжённо споря. Первым его заметил Томас — и сразу выпрямился, выражение лица стало тревожным.
— Даниэль, я не… — Томас запнулся, взглядом зацепившись за волдыри. — Господи… — сказал он, и двое мужчин за его спиной тоже обернулись. — Что с тобой случилось?
Даниэль ухмыльнулся — удовлетворение обожгло почти мучительно, когда их испуг сменился удивлением, а потом облегчением.
— Похоже, у меня аллергия на какое-то мыло, — соврал он.
Томас поднялся, пальцем подцепил его подбородок и внимательно разглядел волдыри.
— Они выглядят чуть иначе, — произнёс он, отпуская и откинувшись назад, уже улыбаясь. — Но это куда лучше, чем наша первоначальная идея.
— Которая какая? — Даниэль взглянул через арену на часы. Почти время.
Фил усмехнулся:
— Избить тебя так, чтобы утром тебя пришлось везти в больницу. На вечерний рейс мы уже не успеваем. Если хочешь выбраться сегодня, остаётся только притвориться мёртвым и попытаться попасть в морг.
Даниэль рассмеялся, но тут же посерьёзнел, поняв, что они говорят не шутя.
— И что теперь? — спросил он, нервно дёрнувшись. Орхидея его найдёт. Она умная.
Фил с внушительным жестом показал на койку:
— Твоя колесница ждёт, — сказал он, и Даниэль неловко устроился на кровати, снял обувь и поставил рядом с парой туфель, уже лежавших там.
— Я схожу за ними, — весело добавил Фил и бегом направился к столу регистрации, лавируя между койками, будто между улицами своего городка.
— В морг, — пробормотал Даниэль, не в восторге от перспективы ехать среди мёртвых. Но ради Триск он мог потерпеть. Это почти походило на начало путешествия. Он почесал шею, устраиваясь под одеялом, изображая покойника.
— Спасибо вам за всё, — сказал он, глядя на синий навес сверху. — Если это сработает, и я выберусь отсюда, я всё остановлю. Клянусь.
Заметив тревогу Томаса, он протянул руку, и тот пожал её.
— Я найду тебя после всего этого. Выпьем пива.
— Я бы хотел этого, — кивнул Томас, отпуская руку и вынимая подушку из наволочки. — Жаль, что ты не смог остановить всё раньше.
Он обернулся. — Идут.
— Сними очки и постарайся не моргать, когда они откроют лицо. Дыши неглубоко. Если сегодня не попадёшь на машину… — Томас замялся, держа наволочку в руке, готовую накрыть Даниэлю голову. — Но ты попадёшь. Эта машина всегда идёт после больничной.
Но гарантий не было. Даниэль спрятал очки в карман, закрыл глаза и попытался задержать дыхание, когда ткань опустилась ему на лицо. Он слышал, как приближается Фил, болтая о том, что эту койку надо бы продезинфицировать.
— Говорю же, она проклята! — громко произнёс Фил. — Второй человек за два дня на ней умирает. Можно мне другое место? Я рядом с этим не усну. Ни за что!
Даниэль заставил себя не шелохнуться, когда кто-то дёрнул его за руку и снял покрывало.
— Сэр? Сэр, вы не проснулись? Вы сознания?
— Он мёртв, — горько сказал Томас. — Можете забрать, пока кишечник не расслабился.
— Боже милостивый, да! — отозвался более высокий голос. — Роб, беги, задержи грузовик!
— Будет сделано! — крикнул третий, и по полу застучали кеды.
Руки Даниэля обмякли, когда его подняли, завёрнутого в одеяло. Он догадался, что это Томас пригладил его руку, поддерживающе сжав.
— А меня тоже переведут? — спросил Фил.
— Тебе ещё повезло, что ты вообще здесь, — сказал один из мужчин, несущих Даниэля. — Помолчи, а то отправим в женское отделение.
— Меня устроит, — отозвался Фил, и его голос становился всё тише, исчезая под ритмичные удары шагов. — Они хотя бы не пукают, не плюются и не храпят.
Даниэль сдержал нервный смешок, пытаясь дышать поверхностно, чтобы хватило воздуха, когда они перестают идти. Он слушал, как вокруг них нарастает тишина, пока они проходили через лагерь, и по коже побежали мурашки — сколько же ещё «новых» случаев появится завтра, в их попытке к свободе?
— Стойте, — сказал один из мужчин, и следом громче: — Роб! Подмога нужна!
— Секунду! — донёсся далёкий голос, потом быстрые шаги. — Я задержал грузовик, но водитель говорит, что его не возьмёт, — сказал Роб, и раздался скрип ворот. Они снова двинулись, и ворота захлопнулись позади.
Даниэль никогда бы не подумал, что ограда, призванная держать людей снаружи, будет удерживать его внутри, и он заставил себя остаться неподвижным, безвольным.
До него донёсся запах свежего воздуха и звук дизеля.
— Адрик! — крикнул один из мужчин у его ног, тяжело переминаясь от веса. — Подожди. У меня ещё один для тебя.
— Я же сказал Робу — у меня это последний рейс. На бумажки времени нет, — недовольно ответил водитель.
— Тогда нам всем повезло, — когда мужчина, державший Даниэля за ноги, сказал это, они начали раскачивать его вперёд-назад, словно собираясь швырнуть.
— Этот парень, — проговорил он между рывками, — вообще… не… весит!
На последнем слове они разжали пальцы. Даниэль вздрогнул, когда живот ушёл вниз, и он рухнул на мягко-упругое — на тело человека. Его обращали в обращение как с чурбаном, и он, стиснув зубы, зажмурился, услышав, как над всеми натягивают брезент.
— Отвезите его в парк, к остальным, ладно? — сказал кто-то. — Одно тело туда, одно сюда — уже всё равно.
— Он даже не в мешке, — заметил водитель, но голоса стихли, и вскоре двигатель взревел, и машину повело в путь.
Даниэль перекатился, выбираясь с человека под собой, и добрался до борта, где сквозь щели мог смотреть наружу. Дорога сменилась, скорость выросла. Он вдохнул свежий воздух, наслаждаясь прохладой, хотя носки на ногах моментально промокли холодом.
Он не стал смотреть назад, на тела. Чёрные мешки нисколько не скрывали того, что лежало внутри.
— Орхидея… — прошептал он. Ответа не было.
Он ехал один, в морг-трейлере, по тёмному Чикаго. Но он найдёт Триск, даже если это будет последнее что он сделает.