Согласно его сообщению, Херм хотел встретиться с нами сразу за церковью святого Унока, в старой промышленной зоне. Моя квартира была по пути, и я решила, что стоит рискнуть: заехать и запастись водой и батончиками, а заодно прихватить мой и Эшли велосипеды. Машина Бенедикта была на виду, а по Сент-Уноку всегда было проще передвигаться по велодорожкам.
Я дала Льву адрес, потому что не доверяла Херму и хотела, чтобы кто-то знал, где я. Оставить Плака у Льва оказалось самым тяжёлым, что мне когда-либо приходилось делать.
План был прост: взять велосипеды и ехать в старую промышленную зону. Но Бенедикт наотрез отказался садиться на лёгкий, двенадцатискоростной розовый велосипед с корзинкой, который я помогла Эшли выбрать. К сожалению, толстоколёсный пустынный велосипед, который он одолжил у Льва, оказался магазинным «спецпредложением»: выглядел мужественно и брутально, но был куском хлама — вдвойне, потому что растянутая цепь постоянно слетала. Что она тут же и сделала снова, когда Бенедикт съехал с велодорожки на растрескавшуюся пустую улицу.
— Этот велосипед — дерьмо! — заорал Бенедикт, бешено прокручивая педали, пока я отводила его к обочине.
— Да? — я выкатилась и остановилась, когда ветер от движения стих и меня накрыло волной жара. Солнце садилось или нет, здесь всё равно было адски жарко. Слезая, я прислонила свой велосипед к указателю. — Я же говорила тебе не лезть на маленькую переднюю звезду. Держи большую спереди и ставь сзади передачу побольше. Третья звёздочка даст примерно то же передаточное число, но цепь не будет так болтаться.
Бенедикт уставился на меня; правый глаз дёргался.
— И левый переключатель не трогай, — добавила я, и он скривился.
— Тогда почему ты сразу этого не сказала? — буркнул он.
Раздражённая, я присела рядом с велосипедом.
— У меня нет инструмента, чтобы выкинуть звено, — сказала я, пока он приподнимал заднее колесо, а я прокручивала педали и накидывала цепь. Это был уже третий раз с тех пор, как мы выехали от моей квартиры, и я была близка к тому, чтобы бросить этот велосипед сама. — К тому же, думаю, мы уже почти на месте. Крути, — добавила я, выравнивая цепь.
Бенедикт послушался; шорох и тиканье колеса стихли, оставив лишь знакомое кик-кик-кик кактусового крапивника в ранних сумерках. Где-то далеко ворвался рёв тройки реактивных самолётов. Ближе, но невидимый, гудел транспорт. Городу не понадобилось много времени, чтобы снова стать пустыней.
Бенедикт обшаривал горизонт, пот со лба резал брови, когда он нашёл самолёты, но я не волновалась. Я видела, как полиция Тусона охотится за беглецами, — там всегда был шумный вертолёт с прожектором, а не реактивы, режущие небо.
— Спасибо, — сказал Бенедикт, когда я выпрямилась и протянула ему бутылку воды — у дешёвого велосипеда Льва не было держателя. Он взял её, явно вымотанный, сорвал крышку и жадно приложился. На мгновение мы замерли: он пил, а я смотрела на останки забытой, уродливой индустрии прежних времён у святого Унока. Мужчина был не в плохой форме, но было очевидно, что длительная езда на велосипеде — не его конёк. Обломки оставили грязную плёнку на его рубашке, а жёсткая подошва туфель была исцарапана без надежды на спасение. Тонкая струйка воды стекала по его шее, пока он пил; кадык дёргался.
Здесь было спокойно, но дорога вымотала нервы. Где-то было электричество, где-то — нет. Оставшийся дросс оседал в мелких авариях, перегоревших трансформаторах, отключённых фонарях и дурацких, нелепых происшествиях. Вдобавок скоро стемнеет. Моим глазам было комфортнее в сумерках, чем в полдень, но даже мне было трудно видеть дросс в темноте.
— Эм… спасибо, — сказал он, наконец переведя дыхание. — Не только за воду.
Молча я окинула взглядом заброшенный промышленный парк.
— В тюрьме ничего не исправишь.
— Я неверно оценил обстановку. Сильно, — сказал он и добавил: — Э-э… далеко ещё?
— Телефон говорит, что мы уже на месте. — Я прищурилась в экран: тридцать процентов, — а потом — на спутанный клубок железа, поднимавшийся за ржавым забором из листового металла. Даже закат не мог сделать это место симпатичным. — Похоже, это оно, — сказала я, тревожась за заряд. Я думала о воде, а не о заряднике, когда обняла Плака и вышла из дома.
— Свалка? — явно недовольный, сказал Бенедикт.
Я пожала плечами и вернулась к своему велосипеду, не садясь. Отсюда было видно ворота, и Бенедикту явно не помешала бы пешая прогулка.
— Так Лев — маг, — сказал Бенедикт, катя свой велосипед рядом с моим.
— Очевидно.
— Выглядит по-военному. Почему он не на базе? Он рейнджер?
Магическое ополчение? — я покосилась на Бенедикта, щурясь, когда блики солнца, пробивавшиеся сквозь ржавую ограду, вспыхнули на нём. У нас давно существовал надзорный совет магов и прядильщиков, следивший за тем, чтобы поведение всех оставалось в допустимых рамках. Иногда требовался выговор или масштабное замятие последствий, и тогда в дело вступали рейнджеры ополчения, приводя в исполнение решения совета.
— Нет, но насчёт военного — хорошее предположение. Его мирская служба закончилась несколько лет назад, и он как-то… завис. Работает ночным администратором в одном из отелей. И я оставила с ним своего пса, — подумала я, скучая по Плаку.
— Хм. — Его шаг выровнялся, напряжённые мышцы расслабились. — Пожалуй, ему подходит. Эшли с ним встречается?
— Смотря у кого спросить, — ответила я, гадая, не ревность ли я сейчас вижу.
— То, что хранилище рвануло, — не моя вина, — сказал он, выдав, где на самом деле были его мысли, и я мрачно посмотрела на него.
— Твой инертный дросс — бомба в зонах с высоким уровнем дросса, — сказала я, и он покраснел. — Им нужен виноватый, и это точно будут не чистильщики, как бы они на нас ни наезжали. Мы им нужны. Ты — нет. — Теперь, когда его процесс признали ошибочным, по крайней мере.
Лицо его закрылось, и Бенедикт молча покатил велосипед по дороге к далёким воротам.
Оставшись наедине с собой, я снова подумала о Плаке. Меня грызло чувство вины за то, что я оставила его с Львом. Эшли тоже не выходила из головы. Она сказала, что с ней всё в порядке, но всё же… Десятилетие дросса затопило кампус, и пусть зал можно было восстановить, жизни были потеряны или изменены навсегда. Я знала, как это ощущается.
Но настоящую проблему ещё даже не начали осознавать. Инертный дросс Бенедикта мог стать катализатором десяти лет дросса на территории кампуса, но виноваты были все. Его продолжали производить. Мы продолжали закапывать его в землю. Должен быть способ получше.
— Петра, можешь идти помедленнее? — задыхаясь, сказал Бенедикт, и я резко остановилась. Я совсем забыла, что он рядом.
— Извини, — сказала я, подождав его. Лоб у него был нахмурен, лицо красное. Он выглядел нелепо здесь — в том, что осталось от его костюма, толкая толстоколёсный велосипед по служебной дороге; бабочка заткнута в карман, туфли убиты.
— Свалка? — сказал он, когда мы нашли пролом в ограде, и асфальт перешёл в грунтовку. Ржавый забор из листового металла тянулся в обе стороны, не сдерживая ничего.
— Похоже на то, — разочарованно сказала я, щурясь.
— Ты уверена, что это здесь? — спросил Бенедикт, когда мы протолкнули велосипеды во двор и пошли мимо куч ржавого металла. Плоские корпуса, гусеницы танков и прочий военный хлам теснились рядом с вмятыми стиральными машинами, каркасами машин и зловещими сельхозорудиями. Был даже старый трактор. — Похоже на яму, — прошептал он, нахмурившись.
— А ты чего ожидал? — сказала я, задыхаясь в закатной жаре. — Он десять лет живёт вне сетей.
— Да, но это тот самый человек, который каждый квартал присылает тебе деньги, — Бенедикт скривился; ему было явно жарко и некомфортно в том, что осталось от белой рубашки и чёрных брюк.
— Жаль, что я отдавала так много в ASPCA, — прошептала я, снимая с плеча громоздкий жезл и используя его как щуп, чтобы убедиться, что в остывающем тепле земли не затаились скорпионы или змеи.
Постепенно тяжёлая техника сменилась старыми металлическими шкафами и забытой ржавой оградой. Заброшенная джакузи, набитая белыми канистрами, почти светилась в угасающем свете. В расчищенном месте стоял трейлер; над ним кто-то соорудил вторую крышу с солнечными панелями. Соседний навес был забит ещё большим количеством хлама. Но я поняла, что мы на месте, когда увидела большую ловушку из трёх перекрученных двутавров, подпёртых, как тренога.
— Мы пришли, — сказала я, разочарованно отметив, что под ней нет ни следа дросса. По виду её недавно очистили.
— Ммм, — явно неубеждённый, Бенедикт замедлил шаг, глядя на обветшалый трейлер.
— Думаешь, он здесь? — спросила я, прислоняя велосипед к шатким деревянным ступеням и заглядывая в грязное окно.
— Петра, не думаю, что здесь вообще кто-то был последние годы, — Бенедикт остался на месте, слишком уставший, чтобы двигаться дальше.
Та чистая ловушка говорила об обратном, и я поднялась по двум отдельным деревянным ступеням к грязной металлической двери. Рядом с ней была установлена неожиданно продвинутая панель; зелёный огонёк подмигивал. Генри. Ну конечно.
— И потому тут электрический замок? — сказала я, безрезультатно дёргая ручку.
Бенедикт подкатил свой велосипед к моему. Он тяжело вздохнул и сел на нижнюю ступеньку, спиной ко мне.
— Значит, ты эксперт по замкам? Маг воздуха, мастер? Просунешь руку прямо сквозь дверь и откроешь изнутри?
Это было на него не похоже — столько язвительности, — и я бросила на него косой взгляд.
— Не обязательно хамить, — сказала я, ища блок управления. — Он сказал, что Генри меня впустит. — Я задумалась. — Не думаю, что он говорит о своём коте.
Я прочистила горло.
— Эй, Генри. Петра Грейди, чистильщик первого класса.
Зелёный огонёк сменился жёлтым, потом снова зелёным, но дверь не открылась. Он меня услышал — и по мне прошла дрожь тревоги.
Бенедикт повернулся на ступеньке; усталость сменилась вопросом.
— Генри?
— Так мы называем компьютер в луме. Его нет в их системе, но, думаю, здесь он работает так же, раз Херм сказал, что впустит меня.
Он снова отвернулся; широкие плечи ссутулились.
— Можно выбить окно.
— Нам не нужно выбивать окно, — пробормотала я.
— Может, электричество отключили?
— Электричество есть, — нахмурившись, сказала я, глядя на дверь.
— Ты могла бы написать ему код.
— Кода нет. Голосовое управление, — раздражённо сказала я и тут же поморщилась, осознав, где ошиблась. Я больше не была официально чистильщиком. — А… эй, Генри, — сказала я неловко, и зелёный огонёк стал жёлтым. — Петра Грейди, прядильщик третьего класса.
На этот раз панель радостно пискнула, и тяжёлый замок в двери отчётливо щёлкнул, освобождаясь. Сын бобрового печенья…
— Эй, погоди, — Бенедикт развернулся и вскочил. — Ты не прядильщик, — обвинил он, когда я открыла дверь и на нас выкатился поток прохладного воздуха.
Воздух работает, — подумала я, окончательно убедившись, что мы пришли куда надо.
— Даррелл сделала меня своей ученицей сегодня утром. — И Херм об этом знал. Прекрасно. — Это почётная должность. У меня нет лодстоуна, — сказала я; живот свело от горькой, пропитанной виной боли, когда я коснулась камня Даррелл на шее. Он был не моим, и ни за что на свете я не стала бы привязывать его. Не после того, как расплавила предыдущий в шлак.
Нервничая, я заглянула в прохладный тёмный домик.
— Ты идёшь?
Бенедикт стоял у подножия ступенек и заправлял рубашку; брови нахмурены.
— После тебя, — сказал он. — Это же твой дядя.
— Он не мой дядя. — Я вошла внутрь, нащупывая выключатели. Мы были достаточно далеко от дороги, чтобы нас не было видно, и я щёлкнула светом. Бенедикт шаркнул и остановился рядом со мной; его болезненный вздох был вполне понятен.
Передняя комната представляла собой хаос: старый диван, низкий кофейный столик, пустые коробки из-под пиццы и отключённый телевизор в углу. Плоский коричневый ворсистый ковёр, закопчённые панельные стены; была даже пыльная голова декалога. Мило.
— Без обид, Петра, но твой дядя — свинья.
Я протиснулась мимо Бенедикта, осматривая остальное и включая свет по ходу.
— Если ты ещё раз назовёшь его моим дядей, я запихну дросс, налипший на тебя, прямо тебе в глотку.
Бенедикт посмотрел на свои рукава, потом на меня.
— Пожалуй, здесь можно переждать пару дней. Я найду ванную.
Быстро шагая, он нырнул в обшитый панелями коридор; приглушённое ругательство сорвалось с губ, когда он распахнул первую дверь и почти захлопнул её.
— Нет, я в порядке. Ты первый, — сказала я, когда из-за двери донёсся вздох облегчения, ещё до того как снизу показалась полоска света. — Идиот, — пробормотала я, заглядывая на кухню. Как и в передней комнате, она выглядела обжитой. Кастрюли и тарелки грудой стояли в раковине, но я нахмурилась, заметив, что они чистые — не просто сполоснутые и сложенные, а именно чистые.
Странно, — подумала я, оглядывая маленькую комнату. Чистая посуда в раковине, пустые коробки из-под пиццы и бутылки из-под газировки, переполняющие мусор… кухонный стол — безупречен. Мой взгляд метнулся к тёмному окну, и меня вдруг охватило беспокойство. Я выключила верхний свет. Стол не виден с улицы.
— Бенни? — Он не ответил, но я замедлилась, собираясь его искать, когда отражение в стекле привлекло внимание. Матерь кошек, я в полном раздрае. — Бенни? Ты в порядке? — сказала я, постучав жезлом по полу в коридоре, смущённая.
— Сейчас выйду… — донеслось из-за двери, и я прошла дальше по коридору — и нашла крошечную спальню с низким потолком. Простыни были смяты, словно на них спали, но одежда в открытом шкафу выглядела так, будто её наугад подобрали по размеру и назначению. Телевизор здесь тоже был не подключён. Даже мусор, разбросанный вокруг, казался намеренным. Как декорация.
Пол скрипнул, и я обернулась: Бенни стоял в коридоре, стряхивая воду с рук.
— Ванная странная.
— Типа всё выглядит так, будто ей пользовались, но это не так? — спросила я, и его брови поползли вверх.
— Да. Пусто. Ни бритвы, ни зубной щётки, ни полотенец. — Он поморщился. — Даже мыла нет. Я надеялся на душ.
— И окна тоже нет, готова поспорить, — сказала я, начиная видеть закономерность. Там, откуда можно было заглянуть внутрь, всё выглядело обжитым. Везде остальное — пусто.
Пульс участился; я резко развернулась обратно в коридор. Домик был ширмой. Он был слишком маленьким, чтобы в нём была скрытая комната. Значит, лестница.
— Там был шкаф? — спросила я, начиная простукивать стены жезлом в коридоре.
Бенедикт уставился на меня, явно не понимая.
— Что ты делаешь?
— Здесь слишком прохладно для халупы на свалке, — сказала я, продолжая простукивать. — На крыше я не видела кондиционера, но воздух из вентиляции холодный.
— Ты права… — протянул Бенедикт. — А, вот: в ванной есть шкаф, но он заперт.
Потому что это вообще ни разу не странно. Я перестала стучать.
— Покажи.
Быстро Бенедикт распахнул дверь в ванную. Я протиснулась за ним и тут же остановилась, дезориентированная: комната была крошечной, а он уже почти полностью её занимал.
— Эм, извини, — пробормотала я, пятясь обратно в коридор. От него пахло потом и пустыней; запах дёрнул струну, которую я давно считала затихшей.
— Зачем он запирает мыло и полотенца? — сказал он, уставившись на узкую дверь. — Ему бы пришлось протискиваться боком, если там и правда лестница.
— Потому что это не бельевой шкаф, — сказала я и громче добавила: — Эй, Генри? Петра Грейди, прядильщик третьего класса.
Щелчок замка отдался во мне электрическим разрядом. Усмехнувшись, я хлопнула Бенедикта по плечу.
Ссутулившись, он дёрнул дверь и распахнул её, зацепив меня и заставив кожу покрыться мурашками. Вместе мы шагнули вперёд и увидели металлическую лестницу, уходящую вниз. Снизу тянулся мягкий гул вентилятора, и лестницу заливал приглушённый свет.
— Херм? — позвала я, вслушиваясь. Тишина. — Херм, мы спускаемся! — добавила я. — Это я, Петра. Я с Бенедиктом. — Я замялась. — Он клевый.
Бенедикт отдёрнулся от двери.
— Я клевый, да?
Уголок губ дёрнулся в полуулыбке.
— Как огурчик, — бросила я, протискиваясь мимо него.
Лестница расширилась сразу за дверью. Бенедикт держался у меня на хвосте, а окованный серебром конец найденного жезла постукивал по деревянным ступеням, пока они не вывели нас в одно большое помещение — размером с целый дом.
— Вау, — Бенедикт остановился рядом со мной, уставившись на множество видеопотоков в углу. Это выглядело как кусок НАСА, и я поморщилась, узнав среди изображений кадр с входной двери — на фоне вида главной дороги и интерьера дома. Я даже не знала, что тут есть камеры. Будь Херм здесь, он бы понял это в ту же секунду, как мы прошли под металлической аркой.
— Беру свои слова назад, — сказал Бенедикт, двигаясь вперёд. — Твой дядя — псих.
— Он мне не дядя.
В бункере было холодно, и я обхватила себя руками, направляясь к книжным стеллажам у стены. Было очевидно, что именно здесь Херм и жил, а не в хибаре наверху. В одном углу располагалась небольшая кухня: крошечный стол, лампы для выращивания трав и суккулентов — всё это делало место менее «подвальным». В сушилке стояли тарелка, кружка и столовые приборы; в остальном помещение было аккуратным и чистым.
Занавешенная арка вела в спальню с ещё двумя видеопотоками. Вторая — в мастерскую, одновременно электронную и столярную, и у меня приоткрылся рот, когда я узнала полноценный дозатор дросса. В гостиной стоял телевизор — этот был подключён, — и целая стена книг: старых, разваливающихся, и новых, всё ещё пахнущих типографской краской.
— Падение Камелота в XXI веке, — прошептала я, прочитав корешок.
Философия? — удивилась я, заметив рядом похожие названия среди более практичных томов по физике дросса и чего-то, похожего на астрономию.
Аномалии глубокого космоса? — машинально подумала я, и тут мой взгляд упал на подсвеченный шкаф с жезлами и парными короткими шнурами. Ни одна из них не выглядела так же хорошо, как та, что была у меня в руке, но моя была почти бесполезна для ловли дросса — у меня была всего одна.
— Петра, тебе стоит это увидеть, — позвал Бенедикт, и я повернулась к кухне.
— Что? — спросила я, чувствуя, как любопытство начинает зудеть. — Он что, запасается кровью? — добавила я, увидев, как Бенедикт уставился на холодильник.
Шутка не зашла, когда я остановилась рядом с ним. Потускневшая оливковая дверца была облеплена газетными вырезками, рецензиями на выступления, криповыми заметками, наспех написанными сжатым почерком; какие-то пожелтели от времени, какие-то были совсем свежими.
— Вау. Что это вообще? — сказала я, потянувшись к разорванной газетной статье.
— Это ты, — сказал Бенедикт, и моя рука дёрнулась назад.
— Я?
Бенедикт вытащил явно компьютерную распечатку.
— Он знал, что ты стала Прядильщицей. Смотри.
Меня больше заинтересовала бумага под ней — датированная восьмилетней давностью.
— Он знал, когда я стала чистильщицей, — сказала я тихо. Я провела пальцем по листу, быстро моргая, читая комментарий Даррелл о том, что я необычайно хорошо вижу дросс. Он был обведён тем, что, вероятно, когда-то было красными чернилами, теперь выцветшими до коричневого.
Там же лежала служебная записка лума — с тех времён, когда я ушла от доктора Брауна, чтобы работать чистильщицей. Ещё одна — от Райана, с пометками о моём умении обращаться с жезлом и ловкости. Небольшая стопка счетов лума была приколота «призрачным» магнитом, и меня пробрало холодом, когда я поняла, что все они — с того времени, как я начала приносить тень. Самый свежий, верхний, был всего нескольких дней давности.
— Он следил за мной, — сказала я, увидев на последнем листе пометку Херма: Связаться с Петрой.
Я коснулась телефона в кармане. Да. Он знал.
— Это жутко, — сказал Бенедикт, нахмурившись.
— Да, — прошептала я, — но моя жизнь не была развешана на пробковой доске, как у сталкера, с красными нитками между точками. Это было на холодильнике — как у гордого родителя, вывешивающего достижения, слой за слоем. Большинство родителей снимают детские рисунки, когда появляются оценки и спортивные награды. Херм не выбросил ни единой вещи, просто накладывая новое поверх старого — десять лет подряд.
Бенедикт нервно переместился.
— Может, нам стоит уйти. Он выглядит… одержимым.
— Он выглядит одиноким, — возразила я, глядя на единственную фотографию на всём холодильнике — ту, что никогда не закрывали и поместили на почётное место сверху по центру.
Это был мой отец — моложе, чем я его помнила. Рядом с ним стоял незнакомый мужчина, их плечи соприкасались, будто они были друзьями. Улыбки это подтверждали. Снимок, должно быть, был сделан до моего рождения: там была и моя мать — стройная, привлекательная, в шортах и майке, глаза скрыты за солнцезащитными очками.
Меня накрыла волна желания это спрятать. Или украсть.
— М-ммм, — Бенедикт, с пустым выражением лица, прижал мои рецензии под огромный бирюзовый магнит, затем подошёл к маленькому телевизору перед диваном и включил его.
— У него где-то спутниковая тарелка, — сказал он, когда звук наполнил большое открытое помещение. — Канал новостей. — Он хмыкнул, усаживаясь на край дивана с пультом в руке. — Почему я не удивлён…
— Оставь, — сказала я, притянутая к экрану сжатой, отрывистой речью репортёра на месте событий.
— Причины обрушения крыши аудитории Сент-Уноке и сопутствующего разрушения части зала Сурран всё ещё устанавливаются, — говорил репортёр, его резкие черты выхватывались ярким светом прожектора. — Как вы видите за моей спиной, люди всё ещё пытаются получить доступ к более глубоким зонам. Аудитория была заполнена до отказа на церемонии выпуска Сент-Унок, и хотя версия теракта не исключается, никто пока не взял на себя ответственность. Число погибших продолжает расти и достигло двадцати трёх; более двух десятков человек госпитализированы, несколько сотен получили медицинскую помощь и были отпущены с незначительными порезами и симптомами шока. Есть надежда, что люди, числящиеся пропавшими без вести, просто не смогли связаться со службами спасения, и университет просит всех студентов и сотрудников связаться с полицией кампуса по горячей линии, указанной внизу экрана.
— Они ищут тебя, — прошептала я, и Бенедикт опустил голову на сцепленные руки.
— Ну, не то чтобы они могли просто показать моё лицо и сказать, что я взорвал лум, — тихо сказал он.
Я устроилась за его спиной увереннее, спинка дивана была, между нами, пока трагедия разворачивалась на экране. Репортёр продолжал говорить о выпуске Сент-Унок, камера скользила по мигающим огням и спасателям. Временные прожекторы освещали несколько групп людей, всё ещё разбирающих завалы.
Меня кольнуло чувство вины за то, что я ушла, и я положила руку Бенедикту на плечо. Люди, которых я знала, скорее всего, всё ещё были там внизу: Джессика, Кайл, Ног, Райан — все делали, что могли.
А я здесь. Жду, когда Херм Иварос вернётся домой.
— Власти продолжают разыскивать нескольких человек, чьи исследования могут пролить свет на произошедшее, — говорил репортёр. — Первоначальная версия о том, что сброс реактора в глубокую трещину вызвал землетрясение, была отклонена, и сейчас расследование сосредоточено на возможном взрыве из-за неправильного обращения с предположительно инертными материалами.
— Ого, — сказала я, удивлённо. — Это уже совсем близко. Я думала, сильные мира сего будут держаться от правды как можно дальше, лишь бы сохранить тишину.
Бенедикт напрягся.
— Это был не мой дросс.
— Прости. — Я сжала его плечо, чувствуя, как сама деревенею, когда на экране всплыли университетские фотографии Даррелл и Маржи с подписью Университет скорбит под ними.
— Слушай, я не могу поймать сигнал, — сказала я, живот болезненно сжался. — Ты не против, если я поднимусь наверх на пару минут? Хочу сказать Херму, что мы здесь. Потом принесу наши вещи вниз.
— Конечно, — ответил он почти шёпотом, не отрывая взгляда от экрана.
Я отвернулась, задержав дыхание, решительно не позволяя себе заплакать. Я была рада, что погибших оказалось так мало, но сердце всё равно болело. Даррелл была для меня больше, чем начальницей. Она была моей доверенной, наставницей, и всё, что от неё осталось, — это воспоминания и дурацкий камень.
Я взбежала по лестнице, не в силах смотреть на свечи поминального бдения перед Сурран-Холлом. Двигаясь быстро, я шагнула боком в узкую дверь бельевого шкафа и остановилась в крошечной ванной Херма. Жезл звякнул о стену, когда я наклонила голову и обхватила себя за талию. Я слышала голос репортёра, его слова доносились почти неразборчиво.
— Это была не твоя вина, Даррелл, — прошептала я, снова и снова возвращаясь мыслями к тому, как она выглядела, как прижала свой лодстоун к моей ладони, к её боли.
Я медленно, глубоко вдохнула. Это был не Херм; это был её отец… — сказал Райан.
Я подняла голову и провела рукой по волосам, в растерянности расширив глаза, когда поймала своё отражение в зеркале. Вид у меня был призрачный и неловкий. Я вышла из ванной, уткнувшись в телефон и прокручивая сообщения, чтобы найти открытую переписку с Хермом. Я больше не злилась на него — скорее была сбита с толку. Не отец ли стал причиной разлома? Не Херм ли взял вину на себя, чтобы защитить меня? Эта мысль была новой и для Райана, и для Даррелл. Но Райан, похоже, был даже воодушевлён.
Даррелл была напугана, напомнила я себе.
С тревогой я щёлкнула выключателем, проходя через хижину, и остановилась у большого, запылённого окна в передней комнате. Пальцы похолодели, когда я опустилась между разорванной подушкой и стопкой пустых коробок из-под пиццы. Свет телефона заливал мне лицо, пока я писала Херму, что я у него и не будет ли он против, если я разберу холодильник. Я не хотела прямо говорить, что мы в подвале, — на случай если его скомпрометировали, — но он сам догадается. Паранойя дяди Джона заразительна, да?
Я нажала «отправить» и тяжело выдохнула, усталость опустилась на плечи. Меня не удивляло, что свет от аудитории отражался от ночной дымки, заглушая звёзды. Приглушённый звук рекламы прошёл по вентиляции и затих. Кровати внизу была только одна, но я не сомневалась, что Бенедикт займёт диван.
Резкий сигнал входящего сообщения пронзил меня, и я посмотрела вниз.
Попал в неприятности, но я уже выдвинулся. Рад, что ты в безопасности.
Это не твоя вина. Оставайся на месте, пока я не приеду. Прости за холодильник. Я могу всё объяснить. Я за тобой не следил. Х.
И всё же вся моя университетская карьера оказалась приколота к стене магнитами.
Моя вина? — подумала я, переключаясь на переписку с Джессикой. Не я же создала дроссовую бомбу, замаскированную под мусор.
— Эй, мы нашли, где переночевать, — прошептала я, набирая сообщение.
— Завтра напишу, как всё пойдёт. Скажи Кайлу спасибо.
Я нажала «отправить» и замерла. Где-то лаяла собака — высокий, подтвердивший возбуждение лай. Я слышала его даже сквозь стены.
— Если бы я не знала лучше, сказала бы, что это Плак, — прошептала я, и тут же обернулась на внезапный грохот шагов на лестнице.
— Петра! — крикнул Бенедикт, врываясь через узкую дверь; слабый свет из коридора на мгновение погас, когда он протискивался внутрь. — Это Эшли, — выпалил он, съезжая в гостиную и едва удерживаясь на ногах, пока его ботинки цеплялись за плоский ворсистый ковёр. — Снаружи. Она на одном из видеопотоков. С ней Лев — и твоя собака!