ОДНО. ПОСЛЕДНЕЕ.
К тому времени, как мы возвращаемся в лагерь, все расходятся. Коула тут же уводит Карлайл, чтобы обсудить пропущенные дела, а я иду в крыло лекарей. Переступая порог, я впервые осознаю, как сильно мне не хватало этого места. Какими родными стали запахи мяты и лаванды. Как уютно выглядит свет, пробивающийся сквозь окна и подсвечивающий каскады кружащейся пыли.
Мардж удивлена моему возвращению и тут же отправляет меня в лес за грибами. Я изо всех сил сдерживаю шаг, но с каждым дюймом на пути к Дэйше иду всё быстрее. Готова на всё, лишь бы оказаться рядом с ней как можно скорее. Когда я наконец прорываюсь сквозь стену деревьев и замечаю её темный силуэт, часть моего напряжения уходит. Не в силах больше сохранять самообладание, я срываюсь на бег, сражаясь за каждую секунду, отделяющую меня от неё.
Щеки согревает искренняя улыбка. — Карету курятины я привезти не смогла, но…
Она врезается в меня, и я валюсь на спину. Её теплая морда тычется мне в шею, шершавый язык едва не слизывает кожу с моей щеки.
— Я скучала. — Её голос мягкий и низкий, точно шум воды у берега. Эти два слова затягиваются петлей на моем сердце, сжимая, потягивая и причиняя боль. Обхватив руками её морду, я прижимаюсь лбом к её лбу и чешу её любимое место под подбородком; она довольно рокочет.
— Я тоже скучала.
— Когда мы доберемся до Земель драконов, мы всегда будем вместе?
Горло перехватывает, в груди тесно. Спроси она меня об этом месяцы назад, ответ был бы совсем другим. Раньше я представляла, как высажу её на границе — так же легко, как если бы обменивала товар на рынке. Обменяла бы её на жизнь на свободе, где мне не нужно было бы заботиться ни о ком, кроме себя.
Но теперь?
Теперь она мне так же привычна, как мои собственные руки. Я не представляю жизни без неё. В мире, где я абсолютно не понимаю, какого чёрта я творю, рядом с ней всё обретает смысл. Всё становится правильным, когда она со мной. И это всё, что мне нужно. Пойдем ли мы ко дну вместе или сожжем этот мир дотла — важно лишь то, что мы вместе.
«Вместе» стало моим любимым местом.
— Да. Всегда, — наконец отвечаю я.
***
После ужина я ухожу в свою комнату. Лежу на спине, глядя на ночное небо сквозь дыры в ветхой крыше, и наблюдаю за мерцанием звезд. Проходят первые вечерние часы, и шаги снаружи постепенно затихают.
— Ты готова? — зову я Дэйшу.
— Готова как никогда.
Я пакую сменную одежду, немного еды и флягу с водой в сумку, которую мать дала мне много месяцев назад. Забираю меч и набрасываю записку для Арчи и Мардж, оставляя сложенные листки на столе. Я медлю, раздумывая над последним делом, и решаю, что из уважения к нашему прошлому Коул тоже заслуживает письма.
Коул,
Часть меня всегда будет любить тебя, даже если иногда мне этого не хочется. Прости, что мне пришлось уйти. Надеюсь, ты поймешь. Я всегда буду желать тебе только лучшего и никогда не перестану хотеть, чтобы ты был счастлив.
С любовью, Кэт.
Слезы капают из глаз, расплываясь пятнами на бумаге. Я всё еще не смогла написать слова «я прощаю тебя». Возможно, когда-нибудь смогу. Но сегодня — не тот день. Я всё еще слишком сломлена, мне слишком больно.
Я выскальзываю за дверь и в последний раз оглядываю лагерь — отчасти чтобы попрощаться с местом, которое несколько месяцев называла домом, отчасти чтобы убедиться, что никого нет рядом. С тихим вздохом я ухожу. Но когда я прохожу мимо полуразрушенной стены, окружающей аванпост, шепот заставляет меня замереть.
— Постой.
Я медленно оборачиваюсь. Каждый вдох дается с огромным трудом.
Коул стоит неподвижно, его лицо затоплено волной невыносимой печали. — Не уходи. Не сейчас.
Я молчу — я в ловушке.
Он делает несколько осторожных шагов ко мне. — Я знаю, ты не хочешь этого слышать. Знаю, что причинил тебе боль. Я буду молить о твоем прощении и милосердии прежде, чем попрошу об этом у любого из богов. Но, пожалуйста… просто дай мне этот последний шанс сказать, как мне жаль, прежде чем ты уйдешь. И тогда… тогда ты сможешь идти. — Его голос дрожит, в глазах блестят слезы. — Я… я отпущу тебя.
Я киваю, чувствуя, как горло сжимает спазм.
Судя по тому, как он переминается с ноги на ногу, он до смерти хочет коснуться меня. Но сдерживается. Эмоции кружатся вокруг, грозя затянуть меня в водоворот отчаяния от осознания того, насколько мы оба искалечены.
Он вздыхает, его плечи поникают от облегчения, когда он понимает, что я даю ему этот шанс. — Я не люблю её, Кэт. Не так, как тебя. Я согласился на это не по любви.
— Тогда почему? — шепчу я.
— Боги… я казнил себя каждый божий день за то, что не стал бороться за тебя, когда ты велела мне оставить тебя в покое в Пэдмуре. Я хотел уважать твою волю, хотя и не хотел так просто тебя отпускать. Но я это сделал. И это было самое сложное, что мне когда-либо приходилось делать. Без тебя рядом всё теряет смысл — жизнь кажется прожитой впустую. Когда ты порвала со мной, чтобы везти мать в Стоуншайр за голубым пламенем, мой отец получил травму на работе. Он ковал меч, и искры попали ему в глаза… он ослеп.
Я ахаю.
Он кивает и делает еще шаг ближе. — Ему пришлось продать то немногое оружие, что оставалось в лавке, но этого было мало. Денег хватало на то, чтобы прокормить восьмерых от силы пару недель. Я был в тупике и отчаянно искал способ нас обеспечить, чтобы сестры не голодали. А потом пришел призыв. Уиллард сказал мне, что ты всё еще в городе и так и не уехала в Стоуншайр. Я пришел к твоему дому, боясь, что ты разозлишься, ведь я нарушил твою просьбу. Но я всё равно пришел. Я увидел движение в окне после того, как постучал, но ты не открыла. Я принял это за знак того, что ты не хочешь со мной говорить. И я ушел, воспользовавшись возможностью вступить в королевскую армию. Военным хорошо платят, и если бы я смог выслужиться, я бы присылал деньги ему и сестрам.
Я опускаю взгляд на свои сапоги. Это не я не открыла дверь — должно быть, это была мама. И это наверняка был тот день, когда я заснула у реки, о чем я и говорила его сестре Вивиан в Пэдмуре.
— А потом ты встретил Селесту, — тихо заканчиваю я за него.
— Нет. Я несколько недель тренировался на другом аванпосте. Но каждый день я жалел о том, что не остался бороться за тебя. И я ушел.
Мои глаза расширяются, я ищу его взгляд. — Что? Что значит — ты ушел?
— Я вернулся за тобой. Я вернулся в Пэдмур. Я больше не мог жить без тебя. — Он достает кольцо своей матери из кармана, поглаживая большим пальцем мерцающий металл. Голос его дрожит, пока он смотрит на кольцо. — И тогда мой худший кошмар стал реальностью. Тебя не было. Я разгребал пепел твоего дома, отчаянно надеясь тебя не найти. Я расспрашивал в Пэдмуре, и все говорили мне одно и то же. Я даже спрашивал Уилларда, буквально умоляя его сказать, что это неправда, надеясь на какую-то ошибку. Но он подтвердил: ты и твоя мать погибли в пожаре. В тот миг моё сердце разбилось. Что-то во мне надломилось. С тех пор я сам не свой. Мне следовало остаться с тобой, следовало бороться сильнее, потому что, может быть, я смог бы тебя спасти. Эта вина никогда не перестанет меня преследовать. Я вернулся домой, и когда отец узнал, что я дезертировал, он… — Он качает головой, прикусывая губу, чтобы не разрыдаться.
Горький смешок сотрясает его плечи. — Мне нужно перестать так говорить, но это привычка. Он даже не мой отец.
— Что?
Он поднимает на меня глаза. — Когда он узнал, что я бесчестно бросил службу, он признался, что я ему не родной сын. Когда он женился на моей матери, она уже была беременна и взяла с него клятву, что он станет мне отцом. Вырастит как своего. Но в его глазах я был таким позорищем, что он не мог иметь со мной ничего общего. Не говоря уже о последствиях, если бы он приютил такого бастарда-изменника. Он сказал мне никогда не возвращаться и что я больше никогда не увижу сестер.
— Коул… мне… мне так жаль, — шепчу я. Сердце ноет при мысли о том, как много для него значат сестры. И о том, что их отняли у него в один миг, по причинам, которые он не мог контролировать. Отняли так, словно их унесло речным течением.
Отняли — и всё из-за меня.
Он продолжает: — Я не знал, куда идти. Пытался вернуться в свой прежний отряд, зная, что меня казнят за дезертирство. У меня не было тебя, не было семьи, так что пускай бы они хотя бы прекратили мои мучения. Мой отряд отправил меня в Артериас под суд. У меня было два пути: казнь или пожизненная служба капитаном самого северного отряда. Этот аванпост — место, куда отсылают тех, кого не жалко использовать как расходный материал. Они знают, что мы первыми погибнем при атаках мятежников. Но за эту службу мне бы не платили — а значит, моя семья умерла бы с голоду, если бы я не смог им хоть что-то прислать.
Он делает неровный, тяжелый вдох. Будто этот груз давил на него месяцами. — А потом мне поступило предложение. Если я женюсь на Селесте, то войду в богатую семью. Я получу солидное приданое и смогу отправить эти деньги родным. Мой пожизненный приговор будет отменен, чтобы я мог быть с ней.
— Как это возможно? Как они могли так просто отменить приговор?
— Похоже, раз её отцом был Джаррок, они всё еще в милости у Короля. Но Кэт… я не люблю её. Я никогда не касался её и не целовал. Я никогда не чувствовал к ней того, что чувствую к тебе. Если бы я только знал, что ты жива… — Он хватает меня за руку, умоляя выслушать его. — Я бы никогда не согласился на это. Я просто хотел позаботиться о своей семье, неужели ты не видишь? Я бы выбрал целую жизнь в нищете и боли с тобой, чем богатство и престиж без тебя. Я сомневался в твоей способности пройти через трудности; думал, что, если скажу о помолвке, не имея решения, ты уйдешь. Но слабым звеном была не ты — а я. Дело в том, что ты гораздо сильнее, чем я считал. Чем ты сама считаешь. Ты — самый сильный человек, которого я знаю. И я говорю это не потому, что безумно влюблен в тебя. Или потому, что ты мой друг. А потому что это правда.
Он достает что-то, припрятанное в куртке, и протягивает мне. — Вот… я хочу, чтобы это было у тебя.
Я медленно, не веря глазам, беру и разворачиваю свиток. Карта. Не находя слов, я дрожащими руками прячу её в сумку.
— И это тоже. — Он достает еще одну вещь и протягивает мне. Темно-коричневый… дневник.
Дневник моего отца.
Я резко вскидываю на него взгляд. — Ты сохранил его? Всё… всё это время? Зачем?
Грустная улыбка расцветает на его лице. — Потому что я знаю, как много он для тебя значит. Но я не хотел, чтобы ты рисковала, оставляя его у себя, пока я мог его спрятать.
Мой голос срывается. — Коул…
— Подожди. Еще… одно… последнее. Обещаю, — шепчет он. Он берет мою руку, раскрывает ладонь, кладет в центр кольцо своей матери и сжимает мои пальцы вокруг него.
Его кадык дергается, когда он убирает выбившуюся прядь мне за ухо, проводя пальцем под подбородком и заставляя встретиться с ним взглядом. — Неважно, что ты думаешь обо мне или что чувствуешь сейчас. Потому что для меня это всегда была ты. И всегда будешь только ты. Я предан тебе до дрожи, любовь моя. Я бесконечно влюблен в каждую твою частицу, надломленную или целую. Неважно, любишь ты меня или нет. В тебе могло что-то измениться, но моё отношение к тебе — никогда.
Мои губы дрожат от нежности его слов, горло сжимает спазм. Слезы застилают глаза, сердце одновременно переполняется и разбивается вдребезги. Он и не подозревает, как много во мне изменилось. Часть меня понимает, что я не заслуживаю его слов — не после того, как я так легко прыгнула в чужую постель, даже не дав ему шанса объясниться. Боги, одна лишь мысль о тайне содеянного душит меня. Я пытаюсь подобрать слова и подходящий момент. И тут меня прошибает осознание — должно быть, именно это он чувствовал, скрывая свою помолвку с Селестой.
— Коул, подожди. Есть кое-что, что ты должен знать…
Звук тревожного колокола, доносящийся из лагеря, прорезает сумрачную ночь. Мы оба оборачиваемся на звук. Отблеск факелов в лагере становится всё ярче с каждой секундой.
Кто-то кричит в отдалении: — Капитан! Найдите капитана!
Коул снова переводит взгляд на меня, смахивая слезу с моей щеки.
Он кивает, слабая улыбка касается его губ. — Уходи.