В ЛОВУШКЕ
Мысли мечутся в голове с каждым шагом, приближающим меня к дому. Шум оживленной главной улицы сменяется тишиной, как только я покидаю Пэдмур. Безмолвие запирает меня наедине с собственными думами. Я то и дело прокручиваю в памяти резкий тон Уилларда. Может, он был пьян? Может, ошибся?
Или ошиблась я, и всё это — паршивая затея.
Но Уиллард велел мне вернуть камень туда, где я его нашла, а я уже слишком далеко от Пэдмура, чтобы идти с докладом в совет. К тому же, если это не камень, то что драконье яйцо забыло в наших краях?
Может, это какой-то редкий речной голыш, и Уиллард решил, что я украла его от отчаяния? И теперь хочет, чтобы я его вернула, пока никто не хватился? В уединении холмов, припорошенных травой, я заглядываю в свою сумку. Потрясающий черный камень блестит; мои пальцы тянутся к нему, словно я околдована и обязана коснуться его…
Я резко отдергиваю руку и захлопываю сумку, бросив взгляд через плечо на далекий силуэт Пэдмура.
Доложу совету завтра.
А пока подготовлю новую ловушку для рыбы. Как только прихожу домой, ныряю в наш уличный сарай за материалами. Мой взгляд задерживается на пыльном луке матери, висящем на стене.
Если бы только навыки стрельбы передавались по наследству.
Будь это так, я была бы достаточно талантлива, чтобы служить лучницей в армии. Как моя мать. Может, даже хватило бы мастерства стать лучницей самого короля. Одной только платы хватило бы и на лекарства, и на еду. Я провожу кончиком пальца по тетиве — на коже остается слой пыли. Всё, что мне нужно, это время на практику.
Но время — это роскошь, которой у меня нет.
Я собираю материалы и весь остаток дня провожу дома, сгибая и сплетая прутья. К тому времени, как я заканчиваю, солнце уже садится. Пальцы в мозолях, желудок ревет от голода. Я даже отчасти рада, что мать ни разу не подала голоса с тех пор, как я вернулась.
Ловушка еще не готова настолько, чтобы можно было рассчитывать на успех. Я валюсь на стул, кусаю губу и в порыве разочарования отодвигаю плетенку на край стола. Свет свечи бросает пляшущие тени на противоположную стену. Я молча наблюдаю за ними, надеясь на какой-то знак или ответ. Но ничего не приходит. Вместо этого я перевожу взгляд туда, где мать на прошлой неделе исцарапала стену.
Секреты не умирают, они просто зарыты в могиле. Секреты не умирают, они просто зарыты в могиле. Секреты не умирают, они просто зарыты в могиле. Секреты не умирают, они про…
Снова, и снова, и снова. Четвертая строчка обрывается на полуслове — там, где я её остановила. Я начала прятать все острые предметы, боясь, что однажды она направит их на себя.
Или… на меня.
Откинувшись на спинку стула, я закидываю ноги на сиденье напротив. То самое, на котором она сидела раньше. Что угодно бы отдала, чтобы она снова оказалась в этом кресле. Вообще что угодно, лишь бы вернуть прежнюю мать.
Наверное, если это действительно драконье яйцо, я просто прикинусь дурочкой. Помешательство от недоедания… может, психическая болезнь матери передается генетически?
Со вздохом я поднимаюсь на ноги. Нет смысла гадать. Займусь этим завтра.
Я задуваю свечи и закрываю все окна. К тому времени, как я на цыпочках возвращаюсь в свою комнату и валюсь на кровать, усталость окончательно смыкает веки. Я смотрю в потолок, на косые деревянные балки над головой.
Они связывают меня с лесом. С отцом и братом. В лесу я чувствую себя такой маленькой, а свои проблемы — такими ничтожными в сравнении с ним. И тогда кажется, что всё это по-настоящему не имеет значения. Умру ли я завтра. Или послезавтра. По крайней мере, я больше не буду мучиться.
Потому что я не создана для этого. Хотела бы я поменяться местами с братом или отцом. Уж они бы нашли выход. Они бы заботились о матери лучше, чем я. Интересно, было бы им так же стыдно за меня, как мне самой за себя? Ведь в конечном счете я ни на что не годна. Бесполезна. Беспомощна.
Глаза закрываются, и я проваливаюсь в сон.
Резкий скрип и грохот вырывают меня из забытья. Я распахиваю глаза и вижу над собой балки, залитые оранжевым светом. Не понимаю, утро ли сейчас и как я умудрилась проспать так долго.
— Катерина! — кричит мать.
Я вскакиваю с постели, моргая и пытаясь сфокусировать взгляд. На меня накатывает волна удушливого жара. Языки пламени лижут стену и комод у двери, всё трещит от неистового зноя.
— Мама! — я бегу к двери. Снаружи раздается еще один громкий треск, и пол содрогается под ногами. Я поспешно хватаюсь за дверную ручку — раскаленный металл обжигает ладонь. Я резко отдергиваю руку. Схватив плащ, оставленный на краю кровати, я оборачиваю ткань вокруг кисти, поворачиваю ручку и толкаю дверь. Она приоткрывается лишь на несколько дюймов. С третьей попытки я тараню дерево плечом; руку пронзает боль. Дверь всё равно не поддается. Дыхание становится прерывистым от усилий и дыма, забивающего нос.
В узкой щели между дверью и косяком мелькают знакомые голубые глаза. Мать лихорадочно проталкивает какую-то сумку в проем; её ловкие пальцы сантиметр за сантиметром втискивают вещмешок внутрь. — Забирай!
Я хватаю сумку и тяну на себя, пока давление не ослабевает и она не выскальзывает на волю. Струйки пота текут по шее и спине. Взгляд мечется к огню — пламя уже в паре футов и ползет к потолку. Густой дым проникает в легкие, щекоча горло. Я снова бьюсь в дверь, отчаянно пытаясь добраться до матери, но тяжелое дерево едва шевелится. Дыхание учащается от нахлынувшего осознания: я в ловушке.
— Слушай меня! — кричит мать, перекрывая рев пламени. — Найди Коула и отвези её обратно в Земли драконов. Тебе здесь небезопасно. Не возвращайся. Не доверяй никому!
— Её? О чем ты говоришь? — Кашель перехватывает дыхание, смесь жара и дыма жжет в груди. — Встретимся у выхода. Ты можешь пробраться к входной двери?
Она качает головой; её глаза мягкие и подернуты влагой. Несмотря на слезы, в них нет того остекленевшего взгляда, к которому я привыкла. На самом деле всё её поведение изменилось — она в здравом уме, какой не была с тех пор, как погиб мой брат. — Я так сильно тебя люблю, Кит.
Сердце падает в бездну. Она не называла меня этим прозвищем с самого детства. С тех пор, как заболела. С рычанием я снова влетаю плечом в дверь, но тело сотрясает очередной приступ кашля. Глаза жжет от дыма, заполнившего комнату.
— Остановись! — Мать просовывает руку в щель и касается моей щеки. — Если не уйдешь сейчас, ты труп.
Нежность этого жеста и ясность в её взгляде парализуют меня.
В другой комнате что-то рушится. Она резко оглядывается через плечо, затем снова поворачивается ко мне: — Уходи. Сейчас же!
Комод слева от меня разваливается, кренясь в мою сторону. Я отскакиваю, уворачиваясь в последний момент. Когда я снова заглядываю в щель, где мгновение назад была мама — её уже нет.
Я пячусь, кое-как натягиваю сапоги, не завязывая шнурки, и закидываю её сумку на плечо. Мой собственный вещмешок валяется на полу у кровати, клапан открыт, а камня внутри нет. В панике я озираю комнату, пока пламя подбирается всё ближе. Краем глаза замечаю, как оранжевый свет отражается от темной блестящей поверхности, выглядывающей из-под края кровати. Я тянусь к камню, но его поверхность обжигает кончики пальцев. Вскрикнув, я отдергиваю руку.
Камень, я понимаю, больше не цел — он развалился на куски. Будто его разбили, как куриное яйцо.
Я опускаюсь на колени и, щурясь сквозь тьму и дым, пытаюсь рассмотреть, что там. Пара отражающих сфер сверкает в ответ в свете пляшущих языков пламени. Прежде чем я успеваю осознать, что передо мной, сферы моргают и бросаются ко мне. Маленькое темное существо взбирается по моей руке и запрыгивает на спину, пока я корчусь от неожиданности. Любые сомнения в том, что это был «речной камень», развеиваются в прах.
Не успеваю я сбросить тварь со спины, как очередной громкий скрежет приковывает мой взгляд к потолку. Над головой вопят деревянные балки, охваченные огнем. Одна из них поддается, рушится вниз и врезается в стену рядом с окном, вдребезги разбивая стекло.
Окно.
Я ныряю в его зияющий зев и приземляюсь лицом в грязь. Существо прыгает с моей спины и исчезает в ночных тенях. Я заставляю себя подняться на ноги, с трудом удерживая равновесие, когда очередной приступ кашля перехватывает дыхание. Обегаю дом, и кожа покрывается мурашками при виде яростного инферно, уничтожающего нашу маленькую хижину. Единственный дом, который я когда-либо знала. Стены проседают внутрь, части крыши обваливаются, и ослепительная вспышка пульсирует в ночи. Я бросаюсь к входной двери, но её заклинило.
— Мама! — я бью кулаками по дереву, отчаянно пытаясь открыть его. Готова отдать всё на свете, лишь бы добраться до неё. Я должна.
Я должна её спасти.
Балансируя на одной ноге, я замахиваюсь и со всей силы бью пяткой в дверь. Раз. Два.
Паника тянет на дно, как тяжелый камень в животе — ничего не выходит.
Я кидаюсь к окну её комнаты, но стены стонут, и стекло взрывается. Из огня вылетают раскаленные угли, хлеща меня по лицу. Я прячу голову в изгибе локтя, когда по земле проходит сокрушительная дрожь. Прежде чем я успеваю среагировать, стены нашего дома текут, точно жидкость, и рушатся.
Волна дыма несется на меня. Потеряв последнюю надежду спасти маму или наш дом, я наконец разворачиваюсь и бегу к лесу. Ветер проносится мимо, холодя покрытую потом кожу; по телу бегут мурашки.
Я не замедляюсь, пока не достигаю леса.
Грудь вздымается, дыхание срывается. Я падаю на колени, заходясь хриплым кашлем. Не могу остановиться, пока не начинаю задыхаться. Сердце колотит, тело дрожит с каждым мучительным глотком воздуха, который я втягиваю в легкие.
Я осмеливаюсь бросить взгляд назад на хижину, мысленно умоляя силуэт матери выйти из дверей и спастись от пламени, тянущегося к ночному небу.
Громкий треск раскалывает ночь, искры взмывают в воздух. Последние остатки надежды умирают в груди, когда то, что осталось от нашего дома, окончательно проваливается внутрь.
Тихое оцепенение накатывает на меня, прерываемое лишь эхом маминого голоса в голове. Я не выдерживаю. И рыдаю.
В груди тяжело и пусто одновременно. Острая, первобытная боль, какой я еще никогда не знала, раздирает каждую частичку моей души.
Мир кружится перед глазами, и я падаю на лесную подстилку. Глухая боль отдается в черепе от удара о землю. Звезды мерцают в поле зрения, прежде чем всё чернеет, и голос матери снова звучит в моей голове.
Никому не доверяй.