Одетт
Я весь день избегаю всех, не позволяя найти меня. И когда это случается, когда я наконец чувствую, что могу остановиться и перестать убегать, Кириан находит меня в моих покоях. Балконные двери открыты, шторы колышутся под холодным ночным ветром, который сегодня кажется приятным в этой душной атмосфере.
Я слышу, как он входит, не утруждая себя обычной мягкостью и грацией, присущей его плавным шагам. Он пересекает комнату, не останавливаясь, гулкий звук его сапог разносится без малейшей попытки скрыть своё присутствие. Я слышу, как он открывает двери, как методично обыскивает всё вокруг, а затем, словно ураган, врывается в спальню. И когда он, наконец, замечает меня, замерев напротив кровати, мне кажется, что он не ожидал меня найти.
Его зрачки вспыхивают.
— Ты здесь, — шепчет он.
Я догадываюсь, что его «здесь» означает не только эту спальню, и очередная волна вины пронзает меня, словно шип в груди.
— А где же мне ещё быть? — всё же отвечаю я.
Кириан глубоко вздыхает, его плечи поднимаются, а затем опадают, будто с них сбросили тяжесть.
— Далеко, — отвечает он, не отрывая от меня взгляда.
В этих его голубых глазах, таких ярких, таких живых, читается непередаваемая глубина. Я решаю проигнорировать это. Не думать об этой пропасти, что зияет, между нами, всегда тёмная и густая, готовая поглотить кого-то из нас.
Я сглатываю.
— Клянусь, я не знаю, что произошло.
Он остаётся на месте, словно боится, что начатый мной разговор вновь заставит меня сбежать.
— Я верю тебе.
— Ты постоянно это повторяешь.
— Потому что это правда.
Я отвожу взгляд, пытаясь найти что угодно, на чём можно сосредоточиться: колышущиеся шторы, свечу на прикроватной тумбе, свои босые ноги, утонувшие в складках ночной рубашки…
— Как она?
— Нирида? — переспрашивает он, словно её руку и не обжигал мой удар. — Она в порядке. Сердится из-за последнего удара, но… это пройдёт. Теперь она знает, какую цену приходится платить за то, чтобы выводить тебя из себя.
— Я не хотела причинить ей боль.
— Думаю, хотела, — улыбается он.
У меня будто образуется пустота в желудке.
— Это неправда.
— Не пойми меня неправильно, — он трёт затылок. — Я не думаю, что ты хотела причинить ей вред сознательно. Думаю, ты просто защищалась — от её слов, от того, что она сказала… Ты почувствовала себя загнанной, как с Хиру, как с демонами на Проклятой, и твоё тело… твоё тело среагировало.
Не задумываясь, я касаюсь места, где мои собственные пальцы обожгли кожу: пять небольших следов на внутренней стороне предплечья — четыре в ряд и чуть ниже, след от большого пальца.
— Нас никогда не учили этому в Ордене, — признаюсь я. — Никогда.
Ни этому, ни Мари, ни Гауэко… Нам только говорили, что наши дары — это грех, но никто даже не удосужился объяснить, кто их нам дал.
Я смотрю Кириану в глаза, будто пытаюсь зацепиться за них, чтобы не утонуть, пока всё вокруг рушится. И только тогда признаюсь:
— Ламия намекнула, что я дочь Гауэко.
Кириан наблюдает за мной молча, не отводя взгляда с моего предплечья. Затем он поднимает руки к поясу. Медленно снимает с ремня небольшие ножны для кинжалов и аккуратно кладёт их на туалетный столик за своей спиной. Проделывает то же самое с другими ножами с противоположной стороны и, наконец, начинает расстёгивать пояс с мечом.
В его разоружении есть что-то тёплое, совсем не похожее на привычную боевую готовность, но такое же торжественное.
Затем, не говоря ни слова, он подходит к кровати и садится на неё, отчего матрас прогибается под его тяжестью.
— Не помню, чтобы она делала нечто подобное.
— Я снова видела её. Вчера.
Его брови сходятся на переносице.
— Вчера? Когда?..
—Это не так уж важно, правда? — заключаю я.
Кириан выдыхает с лёгкой виноватой улыбкой и проводит рукой по тёмным волосам, стянутым на затылке кожаной лентой.
— Что именно она сказала тебе?
— Она намекнула, что одна из моих предков была её сестрой, и что у них был общий отец. Она не подтвердила, что сама была тёмным существом, но…
— Понятно, — кивает он. — Демоны сказали, что твоя кровь пахнет Гауэко.
Мы замолкаем, и я задаюсь вопросом, о чём он сейчас думает. Ощущает ли он тот же страх, который сжимает моё горло?
Если наши предположения верны, если в моей крови действительно течёт тёмная магия Гауэко, становится ясно, почему в Ордене запрещали нам принимать свою истинную сущность: чтобы мы не использовали эту запретную силу.
Моя магия могла происходить не от какого-то случайного языческого бога, а от самого отца всех тёмных существ. От того, кого Львы считают воплощением дьявола.
— Я не понимаю, — признаюсь я. — Не понимаю, почему меня называют Дочерью Мари, но при этом верят, что во мне есть что-то от Гауэко. Это же невозможно, чтобы обе версии были правдой… верно?
Я сглатываю и смотрю на Кириана, но сразу понимаю, что он не скажет мне того, что я хочу услышать. Он не станет лгать.
— Я не знаю, — тихо отвечает он. — Никогда не слышал о чём-то подобном, о таком союзе, но… я и о Воронах не знал.
Мой желудок сжимается, а пальцы нервно теребят друг друга — я пытаюсь сдержать дрожь.
Вдруг Кириан протягивает мне руку, ладонью вверх, и, ещё не понимая, что он хочет, я замечаю повязки на его пальцах. Мои собственные пальцы тянутся к ним раньше, чем я успеваю остановиться.
— Я ведь и тебя ранила, — вырывается у меня почти шёпотом.
На второй фаланге каждого пальца бинты, так же как на кончиках безымянного и мизинца, а на указательном и среднем — ещё и на третьей. Между бинтами виднеется нетронутая кожа, но и там есть следы ожогов — не такие серьёзные, чтобы их забинтовали.
Кириан мягко убирает мою руку, берёт другую, ту, что просил, и аккуратно сжимает её за запястье, будто держит что-то хрупкое и драгоценное.
Его большой палец скользит по ранам на моей коже, по пяти меткам от собственных пальцев.
— Мне кажется, в тебе что-то пробудилось, — шепчет он. — Что-то, что может навредить не только твоим врагам. И думаю… — он делает паузу, — ты могла бы научиться это контролировать.
— Я не понимаю, как это работает, Кириан. Не понимаю, откуда… это.
Слова застревают у меня в горле, пока я резким движением не освобождаю руку, затем вновь хватаю его и сжимаю его пальцы так, чтобы он не смог вырваться, но при этом стараюсь не причинить ему боли.
Стоит мне только захотеть — и его раны начинают заживать.
— Магия, — говорит он, наблюдая за преобразованием, — это магия, Одетт. Очевидно, в тебе больше силы, чем ты сама подозревала, чем тебе говорили эти мерзавцы. И я догадываюсь, почему.
— Почему? — осмеливаюсь я спросить.
— Потому что они тебя боялись. Возможно, боялись всех вас. Может, они опасаются того, на что вы способны. Или… может, ты особенная. Кто знает? Но факт остаётся фактом: они не были честны с тобой. И если они врали даже в том, что могли использовать в своих интересах, в твоей миссии, значит, их страх был слишком велик.
Я сглатываю.
Когда его раны полностью заживают, он не торопится снимать бинты. Его рука уходит за спину, в карман брюк, откуда он достаёт маленький флакон и несколько повязок. Затем снова протягивает мне руку. Его пальцы, привычные к мечу, касаются моей кожи так мягко, будто боятся повредить.
— Их страх вполне оправдан.
Его другая рука обхватывает мой подбородок, приподнимая его.
— Потому что они были глупцами, — шепчет он.
— А если ты не боишься, то ты просто безрассуден, — огрызаюсь я.
Он улыбается своей фирменной улыбкой — обольстительной и такой очаровательной, что мне трудно сопротивляться.
Что-то внутри меня рушится, распадаясь на части, и в то же время что-то другое начинает наполнять меня теплом. Это чувство не похоже на то желание, которое он вызывает своими лукавыми усмешками или своими намёками, заставляющими мечтать о его прикосновениях, о его близости. Нет, это другое. Более глубокое. Мягкое, но обжигающее, словно тёплое одеяло в зимний холод.
— Думаешь, я смогу подавить это?
— Думаю, ты могла бы сделать всё, что захочешь. — Он выпускает мою руку и пожимает плечами, сосредотачиваясь на бинтах. — Если ты хочешь отказаться от этой силы, это твой выбор. Но мне кажется, с ней ты могла бы сделать гораздо больше.
— Я не знаю, что делать с тем, чего не понимаю.
— Это нормально. Значит, сначала мы должны это понять.
Моё сердце пропускает удар.
— Мы?
Он не смотрит на меня, пока говорит, слишком сосредоточенный на флаконе, а затем на том, чтобы смочить пальцы и с предельной осторожностью нанести мазь на шрамы.
— Я буду рядом, куда бы ты ни пошла, где бы тебе это ни понадобилось, чтобы найти ответы… когда придёт время.
Но я знаю: это время не наступит, пока Сулеги не поддержит Волков в войне, пока война не разразится, пока Лира не поднимется на севере и не станет символом восстания. И, возможно, я… возможно, в обмен на эту поддержку, на это обещание… смогу подождать до тех пор.
Кажется, это честная сделка.
— А пока я перевяжу это, — объявляет он, беря бинты и возвращаясь к своей работе.
На несколько секунд между нами воцаряется тишина — она настолько тяжела, что кажется, будто давит на голову, на грудь…
Когда он заканчивает, Кириан делает попытку подняться.
Я хватаю его за руку.
Кириан смотрит на меня, слегка приподняв бровь.
— Уже поздно. Тебе стоит отдохнуть.
Между нами скользит что-то густое, почти ощутимое. В его голосе вдруг появляется мягкое, но тревожное предостережение, слегка хриплое и низкое.
— Останься, — прошу я.
Я не хочу слышать слова Ламии, её голос, называющий меня соргиной, не хочу слышать, как Тартало называет меня Дочерью Мари…
Тень мелькает в его глазах, скрываясь за полуулыбкой, кривящейся к левому уголку губ.
— Ты хочешь, чтобы мы спали вместе?
— Я не хочу спать, Кириан, — отвечаю я спокойно.
— И зачем тогда мне остаться? — с вызовом спрашивает он.
Я слегка приподнимаю подбородок, дерзко глядя на него.
— Ты собираешься заставить меня произнести это вслух?
Его взгляд скользит к месту, где мои пальцы сжимают его запястье, а затем медленно пробегает по моей руке, плечу и всему телу. Этот взгляд, будто касание, настолько ощутимый, что кажется почти осязаемым.
— Хотя я никогда не позволю тебе умолять о том, что с радостью дам тебе всегда… — он делает паузу и одаривает меня насмешливой улыбкой, — мне очень хочется услышать это от тебя. Чего ты хочешь, Одетт?
Его улыбка почти ангельская. В моей душе вспыхивает искра веселья, а вместе с ней — что-то более глубокое, более яркое. Это чувство столь сладко на фоне недавнего страха, сомнений и того тяжкого бремени, которое, казалось, давило меня до этого…
Я опускаюсь на колени, хватаюсь за край ночной рубашки и, сняв её через голову, остаюсь совершенно обнажённой, уязвимой перед ним.
— А что бы вы хотели сделать, капитан?
Хриплый звук срывается с его губ, когда он резко встаёт и принимается расстёгивать кожаные ремни своей брони, внезапно торопясь избавиться от них.
— Ничего достойного, — наконец отвечает он, серьёзный, как никогда.
Я откидываюсь назад, мягко опускаясь на предплечья, чтобы с восторгом наблюдать за этим большим, сильным мужчиной, который, кажется, теряет всю свою грацию, плавясь перед кроватью. Он снимает броню с груди, но запутывается в рубашке и кожаных нарукавниках, в сердцах бросая проклятие.
— Чёрт. Неважно. Мне не обязательно всё это снимать, — бросает он.
С меня срывается смешок, который быстро превращается во что-то другое, когда он резко хватает меня за лодыжки и, прежде чем я успеваю понять, что происходит, притягивает меня к самому краю кровати. Я сажусь, чтобы встретить его взгляд.
Кириан опускается на колени передо мной, наши глаза встречаются, и я вижу в его взгляде опасный блеск, горящий неистовой жаждой.
Его палец скользит вниз от моей шеи, проходя между грудью.
— Ты спрашиваешь, что я хочу сделать, и, если честно, я думал об этом… мечтал сделать это очень давно. Но, возможно, моя нетерпеливость мешала мне насладиться этим как следует.
О, крылья всех Воронов и тёмных созданий…
Его рука, скользнувшая по моему телу вниз, поднимается вновь, задерживаясь в центре груди. Лёгким нажимом он заставляет меня лечь. В следующее мгновение его пальцы оказываются под моим коленом, и он поднимает его, укладывая на своё плечо.
Кажется, я могу потерять сознание прямо сейчас.
Его рука, ещё покрытая бинтами, медленно скользит от моего пупка вверх, словно проверяя мягкость кожи. Твёрдость его прикосновения заставляет меня содрогнуться.
— Как так получилось, что я никогда не держал тебя так раньше? — спрашивает он, склонившись к моему животу. Моё тело дрожит в ответ.
— Кириан… — выдыхая, предупреждаю я.
Удовольствие растекается по всем точкам, жадно ожидающим его прикосновения, жаждущим этого момента. Если бы это не было безумием, я бы подумала, что могу полностью раствориться в этом наслаждении — без единого движения с его стороны, только под звуки его хриплого голоса, наполненного самыми сладкими намерениями, и под его взглядом, пожирающий меня голодом.
— Я думала, что мне не придётся тебя умолять.
Я не вижу, но чувствую, как на его лице появляется победная, дерзкая улыбка — вся из чистой уверенности.
Его пальцы нащупывают другое колено, мягко берут его и укладывают на своё второе плечо. Кириан склоняется надо мной с мучительно медленной, безупречной уверенностью.
— Я собираюсь вернуть тебе это, — предупреждаю я его.
Я приму это. Сладкую, деликатную пытку. А затем верну её тебе втрое.
Его смех разливается эхом по моей коже, и его горячее дыхание оказывается так близко к моему клитору, что я невольно закрываю глаза и поднимаю бёдра ему навстречу.
— Ммм… Я на это и рассчитываю.
Кириан скользит руками вниз по моим бёдрам, крепко хватая меня за ягодицы, словно прикрепляя к кровати.
Он целует меня чуть ниже пупка, потом ещё ниже и ниже. Это короткие, почти невинные поцелуи, которые кажутся издёвкой, пока его пальцы впиваются в мои бёдра, а его дыхание дразнит кожу, заставляя меня трепетать.
Я пытаюсь извиваться, двигаться, но он напомнил мне, что мне некуда деться. Грубая кожа его брони скребёт мою обнажённую кожу ног.
Он на мгновение отстраняется, ловит мой взгляд, и на его губах играет самодовольная, насмешливая улыбка — та самая, которую я так жажду почувствовать на себе. Затем он снова склоняется и, на этот раз, оставляет поцелуй на внутренней стороне моего бедра, вырывая из меня стон разочарования, который, похоже, доставляет ему несказанное удовольствие.
Он жалеет меня — или, возможно, сам устал ждать — и этот единственный поцелуй становится последним предупреждением, прежде чем он полностью погружается между моими ногами, увлекая меня в водоворот наслаждения. То, как он это делает… Это лучше, чем я могла себе представить, лучше, чем я мечтала. Гораздо лучше, чем тогда, когда Ингума использовал мои сокровенные желания, мои мечты и надежды, разрушая их в кошмаре.
Я цепляюсь за простыни и не двигаюсь, но только потому, что Кириан держит меня, словно в плену, между своими руками, скрытыми под кожаными нарукавниками. Его ритм замедляется на мгновение, и он лениво проводит языком до самого центра клитора, издавая глубокий, хриплый стон, когда ощущает, как я содрогаюсь.
Его рука поднимается вверх по моему телу, жадная, и его пальцы обхватывают мою грудь, погружаясь в мягкость кожи с упоительной, почти болезненной нежностью, пока он продолжает своё сладостное пиршество.
Я больше не выдерживаю и хватаю его за затылок, за волосы, умоляя:
— Кириан, хватит. Я не могу… Я не смогу… — Я прикусываю губы, но это не останавливает звук, который должен был бы меня смутить.
Он сияет от удовольствия, полностью зачарованный.
— Я не остановлюсь, — бормочет он, и его голос, звучащий между моих ног, грозит разорвать остатки моего рассудка. — Разве что ты действительно этого захочешь… Но ты не хочешь.
Его улыбка обжигает.
— Не хочу, чтобы ты останавливался, — выдыхаю я, голос дрожит. — Хочу, чтобы ты поднялся ко мне.
— Да? И что ещё?
Он говорил, что не заставит меня умолять. Ублюдок…
— Мне нужно, чтобы ты был внутри меня. Сейчас.
Кириан издаёт глубокий, весёлый смех, и вновь запечатывает меня в своих губах. Когда мне уже кажется, что он полностью проигнорировал мои слова, одна его рука отпускает меня, и он медленно, словно с задумчивостью, вводит два пальца внутрь.
— Так? — спрашивает он. Я вот-вот скажу, что нет, этого недостаточно, как вдруг он проводит языком ещё раз, медленно и, казалось бы, бесцельно, заставляя меня застонать и извиваться.
И Кириан продолжает.
Он повторяет это снова и снова, безжалостно, полностью игнорируя тот ритм, в котором нуждаюсь я, и навязывая свой: медленный, мучительный, сокрушающий мою волю. Это заставляет меня расслабиться, растаять в его руках, пока мир вокруг нас не взрывается на яркие, переливающиеся осколки, и всё — абсолютно всё — рушится и собирается заново.
Смутно осознаю, как Кириан поднимается и снова пытается расстегнуть кожаные нарукавники. На этот раз ему это удаётся, хотя и не сразу. Сняв их, он стягивает через голову рубашку, а затем его руки останавливаются на ремне.
Мой взгляд цепляется за его натренированные мышцы, татуировку, охватывающую руку и грудь, и шрам, пересекающий её по диагонали. Боги, он прекрасен. Абсолютно прекрасен, воплощение греха.
— Ты выглядишь уставшей, — замечает он. — Может, остановимся?
Я не могу удержаться от смеха, потому что знаю: он говорит серьёзно. Он бы остановился, если бы я попросила. Вместо этого я медленно поднимаюсь на ноги и подхожу к нему.
— Даже не думай.
Кириан улыбается, как волк, следя за каждым моим движением с голодом настоящего хищника.
— Слава богам. А то я бы лишился рассудка, — добавляет он, стягивая брюки. Теперь я вижу, насколько он уже потерял голову.
У меня пересыхает в горле. Моя рука тянется к нему, скользя по его груди, животу и, наконец, вдоль нежной, напряжённой длины его члена.
Кириан глухо стонет, запрокидывая голову. Он закрывает глаза на мгновение, будто смакуя этот момент, но быстро их открывает, осознав, что я отошла… чтобы встать перед ним на колени.
— Чёрт, — вырывается у него.
Я кладу руки ему на бёдра, наслаждаясь видом его лица, которое стало воплощением самой невыносимой похоти. В его голубых глазах молчаливая мольба, желание и что-то тёмное, порочное, что не позволяет мне больше затягивать.
Я медленно провожу языком, от основания до самого кончика, и из его горла вырывается мучительный стон, эхом отзывающийся в каждом моём нерве.
Я повторяю это снова, а потом ещё раз, и наконец беру его в рот.
— О, чёрт… Одетт, — бормочет он, и я чувствую, как его пальцы запутываются в моих волосах. — Ты не можешь так со мной…
Я на секунду отстраняюсь, чтобы он мог увидеть мою улыбку, и, не отрывая от него взгляда, снова беру его полностью. Его пальцы сжимаются сильнее, пока я с нарочитой медлительностью вновь скольжу губами, заставляя его мучиться ещё больше.
Кириан тихо выругался и мягко потянул меня на себя, осторожно отстраняясь.
— Вставай, — приказал он с опасной ноткой в голосе.
— Что? — моргнула я, сбитая с толку.
— Вставай, — повторил он, а затем нагнулся, чтобы поднять меня на ноги, крепко обхватить за талию, поднять и заставить обвить его бедра ногами.
Я начала смеяться, но ему, похоже, было совсем не до веселья. Одной сильной рукой он упёрся мне в спину, легко перенёс нас на кровать и уложил меня, не разрывая контакта.
— Не понимаю, чему ты смеёшься, если я ещё не закончил с тобой, — пробормотал он с хриплым довольством, и его голос, одновременно дар и проклятие, стал последним предупреждением перед тем, как он полностью вошел в меня.
Я выдохнула — или, возможно, закричала, — но Кириан подавил это яростным поцелуем, обжигая мои губы. Я обвила его руками, притягивая ближе, крепче, сильнее… и всё равно этого казалось мало.
Мои пальцы скользнули к его лицу, его щекам. Я целовала его, целовала всем своим существом, всем, что у меня осталось, пока он продолжал двигаться, сливаясь со мной. Его руки сжались на моих бёдрах, и я двигалась вместе с ним, подстраиваясь под его вес, под его ритм.
— Одетт… — выдохнул он, и этот стон, глухой, низкий, эхом отдался у моего шеи.
Звук его голоса, произносящего моё имя, был столь же ошеломляющим, как его движения — порывистые, дикие. Его руки скользили по моей талии, моим бёдрам, пока его бёдра двигались всё быстрее, беспощадно. Я чувствовала его всего: тепло его кожи под моими ладонями, его дыхание на своей шее, мягкость тёмных волос, щекочущих щёку, и яростный, неукротимый ритм его тела.
Я потеряла себя в нём. Всё остальное исчезло — мысли, сомнения, реальность. Я крепко обхватила его, вонзила пальцы в его плечи и шею, пока он продолжал в меня врываться, каждым движением приближая нас к грани. Мир вокруг снова взорвался. Мы растворились друг в друге, всё исчезло, оставляя только эти мгновения, наполненные чистым восторгом.
Кириан достиг освобождения одновременно со мной — несколько последних движений были грубыми, почти отчаянными, необузданными, как шторм.
Когда всё закончилось, он остался лежать на мне, тяжело дыша, его волосы были влажными от пота. Наклонившись, он подарил мне поцелуй — необдуманный, сырой, полный страсти, — а затем свалился на бок, чтобы не придавить меня своим весом.
Я попыталась встать, но, едва начав подниматься, почувствовала, как его рука хватает меня за запястье, притягивая обратно.
— Куда это ты собралась?
— Умыться, — ответила я с улыбкой. — И одеться.
Он недовольно что-то пробурчал, но всё же отпустил меня.
Когда я закончила в ванной, Кириан всё ещё лежал на постели, раскинувшись, будто выброшенный на берег волной. Я не хотела его тревожить, поэтому накинула лёгкий халат, завязала пояс на талии и вышла на балкон, откуда открывался вид на водопад, пересекающий дом.
Три главных бассейна, давших вилле её название, отражали свет Иларги, мерцая в темноте. Я внимательно осматривала окрестности в поисках каких-либо признаков Ламии, но, не найдя ничего, немного расслабилась.
— Только мне кажется, или вода течёт быстрее? — пробормотала я в тишине ночи.
Голос Кириана заставляет меня вздрогнуть.
Он скользит рукой по моей спине — теплое, ободряющее прикосновение, словно приглашение сдаться ему, — но тут же отпускает, чтобы опереться на балюстраду.
— Думаю, это тебе решать.
Я поднимаю руку и касаюсь его лица — прекрасного, с четко очерченными скулами, прямой челюстью, правильным носом…
— Что ты делаешь? — Улыбается он.
— Хотела убедиться, что ты настоящий, — признаюсь.
Он смеется, громко, открыто.
— Неужели я настолько хорош, что тебе кажется, будто это сон?
Мне бы хотелось ответить что-то колкое, сбить его с этого высокомерного настроя, но вместо этого я качаю головой и просто говорю правду:
— Ты раньше сказал, что никогда не был со мной так… — бормочу, чувствуя себя неловко и даже глупо из-за того, как сильно цепляюсь за его слова после всего, что между нами было. — А на самом деле я уже переживала это с тобой, только это было не на самом деле. Это была галлюцинация, кошмар, вызванный Ингумой.
Кириан приподнимает брови. Неужели это раздражение мелькнуло в глубине его синих глаз?
— Кошмар? Ну спасибо.
Он стаскивает с кровати простыню и обматывает ею бедра. Здесь, на улице, должно быть холодно, но он не подает виду, что его это беспокоит.
— Тогда, в Святилище, Ингума заставил меня поверить, что ты… преклоняешься и вкушаешь меня так, как сделал это сегодня, перед всеми, в той ложе, — объясняю. — Это совсем не было кошмаром, пока я не осознала, что ты на самом деле не знаешь, кому ты это делаешь, и чувство вины просто разорвало меня.
Кириан щурится.
— В Святилище?
— Да.
— Я преклонял колени и… вкушал тебя… в этом священном месте?
Я улыбаюсь.
— Тогда ты не знал, кто я, Кириан, — поясняю, потому что он, похоже, упустил главное.
— Я знал, — возражает он. Его рука, теплая и успокаивающая, снова обнимает меня за спину и прижимает к нему. — Во всяком случае, подозревал.
В груди, между нами, открывается темная, густая пустота.
Она будет там всегда, я это знаю. Я убила ее. Вонзила нож ей в сердце. Лира была плохой… да. Но я сделала бы это, даже не задав вопросов, просто потому что так хотели Вороны. Это могла быть она или кто-то другой. Кто-то более злой. Или добрая девушка, которая никогда никому не причинила бы вреда.
До встречи с ним я бы убила Кириана, если бы мне это приказали.
Что-то болезненно сжимается в этой густой пустоте.
— Итак, в Святилище, — продолжает он, уже без тени серьезности. — Я никогда не делал ничего подобного в святилище.
Он снова улыбается, будто утопая в своих извращенных мечтах.
— Я тоже. — Я поднимаю брови.
— Ах, но это почти как будто ты уже сделала это. Со мной. А я даже не помню.
— Придурок.
Я отхожу от него и легко бью по ребрам. Он смеется — громко, весело, искренне.
Кириан тут же хватает меня за талию, притягивает ближе и целует в щеку. В щеку… И я краснею. После всего, что мы только что сделали, этот невинный поцелуй заставляет меня смущаться.
— Пойдем внутрь. Я хочу услышать все подробности.
— Наглец, — бормочу я.
Кириан смеется. Я думаю, что у него красивый смех.
— Всегда.