Одетт
Мне не хватает воздуха, и легкие горят.
Магия все еще дрожит в моих пальцах мелкими судорожными толчками.
Крики наших солдат вызывают у меня улыбку, а осознание победы вырывает из груди сдавленный звук — что-то среднее между смехом и рыданием.
Но я еще не закончила.
Я смотрю на руку, лежащую поверх моей, и понимаю, еще до того, как увижу его лицо, что он больше не сжимает ее.
Кириан.
Ощущение ужаса пронзает меня, как стрела, когда я всматриваюсь в его лицо и вижу, что он закрыл глаза.
Нет, твержу я себе.
Сжимаю его руку.
— Кириан… — шепчу еле слышно.
Но он не реагирует.
Я осторожно убираю его ладонь, кладу свою на его рану, направляю туда последний слабый поток магии, что еще остался во мне.
И рана не заживается.
— Кириан… — повторяю.
Леденящий ужас сползает вниз по позвоночнику, и все вокруг исчезает: шум битвы, влажный запах земли, пугающее каменное лицо, застывшее над нами…
Глубокая, разрывающая боль разносит меня на части, и я знаю, что причина не в усталости, не в истощении, а в том, что Эрио только что вырвал кусок моей души.
Я беру его лицо в ладони, и оно склоняется ко мне — такое красивое… и неподвижное.
Рыдание срывается с моих губ.
— Кириан… — повторяю, и мой голос звучит так, будто он больше не принадлежит мне. — Нет. Нет… Кириан, я люблю тебя. Ты слышишь меня? Кириан… Я люблю тебя. Я люблю тебя так, как не любила никого. И ты мне нужен. Мне нужен ты, потому что без тебя… Я умру, Кириан. Я умру без тебя.
Я не слышу, как она подходит. Я не слышу ее шагов и не чувствую ее присутствия, пока она не падает на колени рядом с капитаном, своим другом.
Командующая армией Волков смотрит на меня с отчаянием, а затем прикасается пальцами к его шее.
Нет. Нет. Нет…
Я стараюсь изо всех сил, я отдаю последние силы, как будто это может остановить неизбежное, может помешать ей произнести то, что вот-вот сорвется с ее дрожащих губ:
— Его больше нет. — Слезы катятся по ее щекам, и меня это злит. Она не может плакать. Она не имеет права. Потому что если она заплачет… если она позволит себе плакать, это будет означать… — Одетт, ты сделала все, что могла. Отпусти его.
У меня подгибаются колени, сознание ускользает, но я не позволяю себе упасть в обморок, не позволяю себе рухнуть.
— Нет, — отвечаю я.
Нирида смотрит на меня с безмерной печалью. Слезы уже бегут по ее щекам в тихом молчаливом плаче.
— Я тоже люблю его до безумия, — шепчет она, — но он ушел, защищая свою землю, и мы должны уважать его выбор. — В ее лице появляется что-то жесткое, решительное. — Вставай. Мы закончим это. Мы почтим его смерть.
Почтим его смерть?
Я задыхаюсь. Я тянусь за воздухом, я вдыхаю его полной грудью, но его не хватает.
Что-то не так.
Что-то ужасно, катастрофически не так.
Но это не может быть его смерть. Нет. Это не может быть правдой.
Все кажется мне кошмаром, нечеткой, расплывчатой реальностью. Нирида поднимается. Нирида отдает приказы солдатам, входящим в пролом, который я пробила. Нирида кладет руки мне на плечи, мягко, но настойчиво, уговаривая меня отпустить Кириана.
Кириан в моих объятиях. Кириан с закрытыми глазами.
Я больше никогда не увижу синих огоньков в его взгляде, не увижу этого вызывающего блеска, этой надежды, этой веры. Никогда больше не почувствую тепло его рук на своих. Никогда больше не почувствую, как его губы касаются моей кожи.
Что-то тяжелое скапливается у меня внутри, что-то, похожее на магию Дочери Мари, но другое. Это страх. Это тьма. Но это еще и сила — густая, глубокая и… ревущая.
Еще не сейчас, говорю я себе.
Нет, повторяю.
Кто-то пытается оттащить меня от Кириана, и я отправляю его в полет через всю залу.
— Одетт, — шепчет Нирида, почти умоляя. — Кириан не хотел бы этого.
Я сильнее вжимаюсь в его плечи. Кладу голову в изгиб его шеи. Он все еще теплый.
Рука Нириды, рука его лучшей подруги, нежно касается моей щеки.
— Пожалуйста… — просит она.
Все это похоже на кошмар. Я почти жду, что Ингума появится из-за одной из колонн. Я молю увидеть его острый клюв, черные перья и чудовищные когти. Я молю, чтобы все это оказалось сном.
Нирида кладет ладонь поверх моей и пытается оторвать ее от Кириана. Я отвечаю огнем, болью, жгучей, разрывающей… но она даже не вздрагивает. А я… я больше не могу. Я сдаюсь.
Рыдания вырываются из меня, и Нирида действует быстро. Поднимает меня, подает знак кому-то из солдат, и я больше не вижу, что они делают с Кирианом. Не вижу, куда его уносят, потому что Нирида обхватывает меня за плечи, и прежде чем я успеваю хоть что-то сделать, сознание ускользает.
***
Во сне я ничего не вижу.
Только пустота.
Черная. Густая.
Меня будят голоса, и едва я открываю глаза, ледяное чувство пронзает все мое тело.
Я помню.
Я помню все, как если бы этот ужас длился целую вечность.
— Одетт.
Голос Нириды доносится из угла постели, на которой я лежу. Но это не она разбудила меня.
Вдалеке слышны другие голоса, крики ликования, смех и даже сдержанные всхлипы облегчения.
Волки победили.
Я поворачиваюсь к капитану.
Ее лицо запачкано, в пыли и крови, светлые брови потемнели, а волосы всклокочены.
— Ты помнишь, что случилось? — осторожно спрашивает она, и я вижу в ее глазах страх услышать от меня «нет», страх быть вынужденной рассказать мне правду.
— Я помню, — отвечаю я.
Нирида сглатывает. Кажется, она не ожидала, что мой голос будет таким спокойным.
— Мы вернули Уралур. И это случилось благодаря тебе. Благодаря… — Ее голос срывается, и она отводит взгляд, не в силах закончить фразу.
Я оглядываюсь.
Постель, на которой лежу. Резной балдахин. Синие шторы, развевающиеся у окон…
Мы в королевском дворце Эреи.
— Где он? — спрашиваю я.
Нирида проводит тыльной стороной ладони по лицу, размазывая слезы, кровь и грязь.
— Мы перенесли его в тронный зал. — Ее губы дрожат, и она яростно сжимает их, сдерживая рыдания. — Он сказал, что мы встретимся там.
Я откидываю одеяло.
— Одетт, я не думаю, что тебе стоит его видеть.
Я ставлю ногу на холодный пол и чуть не теряю равновесие.
Или это мир рушится? Может, это сама земля потеряла гравитацию и смысл?
Я начинаю идти, босиком, не замечая этого.
Нирида обходит кровать и оказывается рядом. Ее рука осторожно обхватывает меня за талию, и я позволяю ей, хотя не нуждаюсь в этом.
— Скажи хоть что-нибудь, — просит она.
И я чувствую себя ужасно эгоистичной, потому что ощущаю ее боль. Вижу ее в этих покрасневших глазах, в глубокой скорби, что, кажется, нависла над ней — над командующей, которая выиграла войну, но потеряла все остальное: друга, напарника, семью.
И несмотря на это, несмотря на то, что я знаю, я не могу дать ей ничего: ни слова, ни шепота утешения.
Я лишь сжимаю руку, что лежит на ее талии, и она тихонько всхлипывает.
Мне мерзко.
Мы вместе идем в тронный зал. В последний раз, когда я была здесь, Кириан объявил Войну Львам ради меня. Когда мы подходим к величественным деревянным дверям, мне почти чудится, как он стоит на коленях, протягивая мне корону Львов:
Долгой жизни Королеве Королей.
Этот образ сметается прочь с силой урагана. Удар, сокрушающий его, оставляет после себя только алтарь и тело, укрытое простыней.
Я застываю на месте.
Но чей-то всхлип возвращает меня в реальность, в эту дрожащую, разрываемую между абсурдом и ужасом действительность, и я осознаю, что мы здесь не одни.
Некоторые солдаты сидят в углах, опустившись на пол, молча рыдая в одиночестве. Другие стоят ближе, обнявшись, находя утешение друг в друге.
Возле тела — Аврора и Эдит.
Первая оборачивается, завидев меня, и слезы хлынут из глаз, когда она узнает меня. Она отстраняется от сестры, та пошатывается, лишенная ее опоры, и бросается ко мне. Нирида вынуждена выпустить меня, и я оказываюсь в объятиях Авроры.
Только когда чувствую влажное тепло ее рыданий на своем плече, я понимаю: я не плачу.
Нет слез. Внутри только пустота.
Аврора отстраняется, крепко сжимает мои плечи, долго смотрит мне в глаза, а затем отпускает, позволяя мне идти дальше.
Эдит тоже больше не плачет, но уже плакала. Ее глаза красные, веки опухли. Она стоит прямо перед телом, у этого импровизированного алтаря перед троном.
По другую сторону — огромные окна, выходящие в сад, а за ним раскинулся густой лес, такой темный, такой черный…
Эдит прикрывает рот дрожащей рукой. Другой находит мою, сжимает ее крепко, но молчит. Нет упреков. Нет гнева. Только грусть — глубокая, теплая.
— Сегодня ночью мы будем его оплакивать, а завтра проведем надлежащий обряд, — торжественно говорит Нирида. — Он уйдет с почестями.
Рядом с телом лежат монеты. Десятки их. Они же разбросаны у трона, у свечей, что мерцают в полумраке зала.
Представляю, как его солдаты приходили сюда снова и снова, оставляя монеты — на всякий случай, чтобы он мог заплатить Эрио, а затем Иларги помогла бы ему найти путь в обитель Мари.
Я не прошу разрешения, когда откидываю простыню, и его образ обрушивается на меня ударом.
В его мертвенно-бледном лице больше нет ни капли цвета. Его прекрасные губы не искривлены в насмешливой улыбке. В его чертах нет боли, но сказать, что он выглядит как спящий, я бы не смогла.
Я провожу рукой по его темным волосам, вплетаю в них пальцы и чувствую исходящий от него холод.
Кириан больше не здесь.
Кириан перешел на ту сторону.
И в этот момент, пока все остальные плачут, я понимаю, почему не могу заплакать.
Мир снова сотрясается у меня под ногами, но теперь я чувствую это по-настоящему.
Я знаю, что это реально, когда Аврора хватается за Эдит, а Нирида бросается ко мне, чтобы защитить.
Дрожь.
Нет.
Я не могу плакать, потому что внутри меня — ярость, ненависть, гнев.
Реальность рушится и собирается вновь, и я принимаю решение.
Отстраняюсь от Нириды и тянусь к куче монет, оставленных возле тела.
Аврора смотрит на меня в ужасе. Нирида пытается меня остановить.
— Одетт… — шепчет она, раздавленным голосом.
Она думает, что я сделала что-то ужасное, нечестивое, запретное.
Лучше ей не видеть остального.
Я ее не слушаю. Я не слушаю никого, и никто не в силах меня остановить, когда я подхожу к окнам и разбиваю их вдребезги.
Крики удивления не заставляют меня обернуться. Но шаги Нириды — да.
Я поворачиваюсь к ней, но ничего не говорю.
Я просто запечатываю выход, создавая слой ветра, который не позволит ей пройти.
— ОДЕТТ!
Солдаты по эту сторону зала смотрят на меня в шоке и ужасе, видя, как я босиком ступаю по морю осколков.
Я наклоняюсь к груде камней, на которых покоятся еще монеты, оставленные для мертвых, и забираю их.
Некоторые солдаты отшатываются. Другие читают молитву Мари.
Но никто меня не останавливает. Да и не смог бы.
Что-то пробудилось. Что-то пришло в движение.
Тогда я замечаю еще одну жертву — статую женщины с окровавленными ступнями, с ладонью, в которой лежат монеты.
Я ощущаю, как что-то ревет в моих венах, словно огонь, словно тьма, словно пустота, словно падение.
Я засовываю монеты в карман и иду дальше, а остальные расступаются передо мной.
Я чувствую магию. Грубый взрыв в крови, в пальцах, в босых ступнях.
Я слышу, как звук медленно угасает. Как все становится тише, кроме моего дыхания.
Кроме моего сердца, бьющегося в обратную сторону с того самого момента, когда остановилось его.
Еще одно подношение — и еще одна ужасная кража, возмущающая тех, кто оставил здесь свои монеты.
Магия внутри меня растет. Растет, корчится, становится невыносимой. Я слышу, как она ревет в моих ушах, как буря, как страшный грохот моря, разбивающегося о скалы.
Тогда я замечаю лес — и он кажется мне темнее, чем когда-либо.
С карманами, полными украденного серебра, и горстями монет в обеих руках, я ухожу вглубь, среди вытянутых деревьев, густых ветвей, под мягкие прикосновения ночного ветра к моим обнаженным лодыжкам.
И там, в самой тьме, — еще один камень, на котором оставили еще больше монет, еще больше безмолвных просьб к Эрио.
Грохот магии оглушает меня. Я ощущаю ее внутри себя, ощущаю вокруг, она охватывает меня, поглощает все, кроме этого яростного рева, этого завывания бури.
Я роняю несколько уже украденных монет, даже не замечая этого, и беру еще.
Собираюсь уйти, когда вдруг все вокруг замирает в полной тишине, и я перестаю слышать даже магию.
Нет больше жужжащего напряжения в воздухе. Лес замолкает. Больше не слышно уханья сов, не поют цикады. Ветер не шепчет среди ветвей. Я даже не слышу собственного дыхания.
Но в этом неестественном безмолвии раздается голос — глубокий, сотканный из дыма и кошмаров.
— Плохо красть у мертвых, Одетт.