Кириан
Я не видел ее весь день.
Я не могу перестать об этом думать. В голове раз за разом прокручиваются наши последние слова, последний взгляд… Я пытаюсь вспомнить последний поцелуй.
Если бы я знал, я бы поцеловал ее лучше.
Мы собрались перед стенами Уралура: армия Сулеги под предводительством Эльбы расположилась на востоке, а мы — на противоположной стороне.
Рядом со мной стоит Нирида, оглядывая бескрайнее войско, капитанов, отряды, заполнившие холмы. Осада, которую мы готовили последние недели, достигла пика: катапульты и баллисты заряжены, осадные башни полны лучников, чьи стрелы готовы, а соргинак поддержат их заклинаниями.
Куда ни глянь, Львы готовы к атаке.
А там, между нашим отрядом и следующим — Дочери Мари.
Трое в черном, длинные одежды развеваются на ветру.
Я вижу Одетт даже отсюда: подбородок гордо вздернут, волосы цвета заката развеваются вокруг нее, как окровавленный стяг.
За ней — остальные ведьмы.
Лучники ждут приказа, спрятавшись за холмами. Солдаты стоят наготове.
На миг все замирает: птицы перестают петь, облака застывают над нами, ветер стихает.
А потом Нирида делает шаг вперед, поднимает меч и кричит:
— Львы! За Эрею!
И Львы воют.
Гулкий, пронзительный вой, будто рвущийся из самой земли, подхватывает ее крик, делает его своим и возвращает умноженным. И в тот же миг наши ряды приходят в движение.
Рев битвы становится оглушающим, когда наш отряд начинает наступление, осадные башни движутся к цели, а с вражеских стен летят стрелы.
Нирида оборачивается ко мне:
— Увидимся в тронном зале, — говорит она с вызывающей ухмылкой.
— Я буду ждать тебя, развалившись на троне, — отвечаю я, и она даже не пытается скрыть свою ухмылку, прежде чем вновь вскинуть меч и броситься вперед во главе наших войск.
Отряд идет вперед, а со мной остается лишь небольшая группа из тридцати солдат.
Спокойствие заката разбивается в мгновение ока. Грохот войны делает ту тишину, что царила мгновение назад, чем-то невозможным, почти нереальным.
Все знают свои роли.
Соргинак перемешиваются с нашими. Они поддерживают лучников в башнях, зачаровывают катапульты, что уже забрасывают стены снарядами.
Под стенами выставляются лестницы, но наши бойцы раз за разом падают под вражеским огнем, под кипящей смолой, вылитой с бойниц.
Ева добирается до стены под градом стрел, которые скашивают сопровождающих ее солдат. Враги помнят прошлую битву. Они знают, кого стоит бояться и кого нужно уничтожить первым.
Но ни одна стрела не касается Евы. Какой-то барьер защищает ее и тех, кто находится рядом. Пока она не доходит до одной из осадных башен, поднимает руку…
И огненный шквал, хлещущий из бойниц, стихает вдоль всего сектора стены.
И тогда наши люди начинают взбираться.
Ева убила всех, кто находился там, — одним движением руки, одной мыслью.
Я оборачиваюсь к своей группе.
— Готовы?
Кто-то прикладывает кулак к груди, другие лишь молча кивают. Отлично. Время пришло.
Мы бросаемся в обход, бежим вдоль холма, оставляя позади бойцов, тех, кто ждет своей очереди, и ведьм, что подпитывают атаку заклинаниями, пока не добираемся до нашей цели.
В стороне, скрытая за первой линией деревьев, чернеет дыра в земле. Два солдата, покрытые грязью, стоят по обе стороны от входа с зажженными факелами.
— Они знают, что мы здесь. — Один из них протягивает мне последний отчет.
Я быстро пробегаюсь по нему глазами, соотнося информацию с картами, которые изучал ночью, затем передаю его одному из своих людей.
Мы ждем несколько минут, давая время на подготовку, а затем входим в туннель.
Последние три месяца копатели неустанно рыли ходы, стараясь отыскать пути, ведущие вглубь цитадели или соединяющиеся с дворцовыми тоннелями.
Львы успели обрушить некоторые из них, прежде чем мы смогли ими воспользоваться; другие использовались для редких проникновений разведчиков.
Сегодня мы разнесем их к чертям.
Наш авангард прочистит путь для следующего отряда, который пойдет следом, пока мы одновременно взорвем другие тоннели под стенами, создавая бреши в обороне противника.
Сердце бешено колотится, пока я даю знак копателям, чтобы они начали.
Темный коридор освещается отблесками факелов.
Это должно сработать.
Это должно сработать именно вовремя.
По ту сторону стены другой отряд делает то же, что и мы. Войска Эльбы, при поддержке Камиллы, войдут в город одновременно с нами: снизу, через туннели, и с другой стороны стен, которые мы должны обрушить.
Мы продвигаемся так быстро, как позволяют узкие подземные ходы. Пахнет сыростью и землей. Гул битвы над нами приглушается толстыми стенами и сводами, которые время от времени содрогаются от взрывов, заставляя каждый волосок на моем теле вставать дыбом.
Одна ошибка в расчетах — и сотни тонн земли рухнут нам на головы, похоронив здесь навсегда, под стенами города, который мы пришли освободить.
Шаг за шагом, метр за метром мы наталкиваемся на туннели, уже обвалившиеся, засыпанные или разрушенные самими Львами в попытке остановить нас. Я невольно задумываюсь, пока мы оставляем позади черные коридоры этих подземелий, сколько людей оказалось погребено в темноте.
Мы уже близко, когда раздается взрыв, трясущий все вокруг. На нас сыплется земля, заставляя всех застыть, затаив дыхание. Добравшись до конца, мы обнаруживаем нескольких копателей, спрятавшихся за углом импровизированной каменной стены. Они подают нам знаки, чтобы мы следовали за ними, и мы укрываемся, ожидая, пока второй взрыв заставляет весь проход снова содрогнуться.
Я задерживаю дыхание, моля Мари, чтобы тоннель выдержал.
— Готово, — сообщает один из копателей. — Они заложили взрывчатку, часть стены рухнула, но мы разобрались.
За проломом среди камней и земли лежат тела Львов, не сумевших защитить этот проход. Наши люди сразу принимаются за работу, расчищая завал и укрепляя потолок.
— Этого хватит? — спрашивает проводник, приведший нас сюда.
Я смотрю на проход, узкий коридор, который когда-то был намного шире.
— Должно хватить.
Я даю приказ посыльному, который был с нами. Он берет факел, выбирает другого солдата на случай, если что-то пойдет не так, и бежит обратно, чтобы передать сигнал: мы готовы.
Прохожу через туннель, не зная, что увижу по ту сторону.
Мои шаги замедляются, когда меня встречает свет факелов.
Это, должно быть, королевские катакомбы, система ходов, которую использовали поколениями, чтобы спасаться от осады, прорываться через окружение и скрываться в крайнем случае.
Родители Лиры могли бы уйти отсюда, если бы у них был шанс.
Два каменных прохода ведут отсюда: один — во дворец, другой — в безопасное место за стенами. Второй — именно тот, где мы должны заложить взрывчатку, прямо под крепостными стенами.
Я двигаюсь осторожно, стараясь не обращать внимания на трупы, лежащие у входов — Львов, которые не сумели удержать этот проход. Но они скоро поймут, что проиграли, и пошлют еще солдат.
Мои люди уже заняли позиции. Они действуют быстрее и точнее, чем я, сканируя помещение, проверяя слепые зоны и готовясь к атаке Львов.
Мягкий свет факелов освещает белый камень, покрывающий пол, стены и потолок. Дальше впереди зал становится шире, но я не могу разглядеть, что там, из-за груды камней… Нет, не камней.
Когда я подхожу ближе, понимаю, что это остатки статуй. Или, по крайней мере, они когда-то были статуями.
Разбитые куски белого камня свалены по бокам, как расчлененные тела: мощная рука, хрупкая ладонь с отсутствующими пальцами, безликое лицо с разбитой половиной черт, глядящее пустыми глазницами на каждого, кто осмелится войти.
Зал становится круглее, а вдоль его стен тянутся колонны, несущие вес потолка. На каждой из них вырезаны сотни сцен: крошечные изображения, почти нетронутые временем, защищенные от стихий, рассказывают о битвах, о которых я ничего не знаю, о героях, чьи имена уже забыты.
Одна из колонн, самая массивная, украшена женской фигурой: длинные кудрявые волосы, рука, держащая что-то похожее на эгузкилоре.
Мари.
Этот зал когда-то был храмом, местом тайного поклонения, доступным лишь тем, кто знал о туннелях, и забытым в мирные времена, в эпоху родителей Лиры, до начала войны.
Я продолжаю идти и вижу центральную фигуру, вырезанную прямо в камне — огромную морду волка.
Этот храм не только для Мари.
Я подхожу ближе. Разинутые челюсти, острые клыки… но не это самое пугающее в этом лице. Глаза.
Два темных, угрожающих глаза, сделанные из какой-то красной мерцающей породы, вставленные так, что факелы заставляют их вспыхивать кровавым светом.
Гауэко.
— Во что бы то ни стало, — шепчу я себе. — Мы должны освободить Эрею во что бы то ни стало.
Я стою, глядя на него, с ощущением, что кто-то, или что-то, может ответить мне.
К счастью, этого не происходит.
Вдруг чей-то крик возвращает меня к реальности, выбрасывает из этого застывшего момента обратно в грохот и хаос сражения.
— Львы идут из дворца! — кричит один из солдат.
— Взрывчатка под стенами готова! — сообщает другой.
Все смотрят на меня. Они ждут моего приказа.
— Вторая волна Львов?
— Уже в пути.
Дыхание сбивается, сердце грохочет в груди. Я киваю.
— Взорвать туннели.
Следующие секунды похожи на бред, на лихорадочный сон, на кошмар с неясным финалом. Все кажется размытым, как будто я покидаю свое тело, а кто-то другой ведет его вперед.
Часть отряда бросается защищать вход в туннель, другие бегут закладывать новые заряды. Солдаты кричат, готовясь к бою. У прохода, пробитого в земле, еще не слышно шагов подкрепления, которое должно прийти нам на помощь.
Давайте же… думаю я. Молю.
И тогда раздается взрыв.
Земля содрогается, стены заходят ходуном, осыпая меня белесой пылью, словно призрачной завесой. Сквозь этот грохот я слышу только учащенный стук своего сердца и считаю удары: раз, два… три, четыре… пока молю, чтобы потолок выдержал.
Вдалеке Гауэко смотрит прямо на меня.
Спустя несколько долгих мгновений дрожь прекращается.
Я снова слышу шум битвы — он становится все ближе, потому что наши теряют позиции, а Львы, явившиеся защищать вход во дворец, уже прорываются в зал древнего храма.
Я пытаюсь отключиться от звуков схватки и прислушаться к тому, что творится выше, где отряды должны вот-вот ворваться в город. Но ничего. Ни единого признака обрушения стен.
В зал вбегает солдат, его лицо бледное, взгляд растерянный. Он тяжело дышит и выкрикивает:
— Они не рухнули.
Я стискиваю кулаки.
— Что?
— Туннель, капитан. Стены Уралура не обрушились.
Нам конец.
Я оборачиваюсь, слыша нарастающий шум битвы, и в этот момент земля снова содрогается.
Теперь звук другой — неестественный скрежет, хриплое скрипение камня, глухой рев чего-то, движущегося прямо над нами. Все сотрясается. Все.
Солдат теряет равновесие и падает, я успеваю пригнуться, закрываю голову руками и снова молюсь.
И вдруг, так же резко, как началось, землетрясение прекращается.
Я медленно встаю. В туннеле, ведущем во дворец, битва продолжается. Это хорошо. Это значит, что он не обрушился.
Но проход, через который должны были прийти подкрепления…
Он снова завален землей и камнем.
Я выдыхаю проклятие.
— Капитан! — Солдат бросает на меня тревожный взгляд. — Что делаем? Расчищаем туннель или пробуем снова взорвать стену?
Если не расчистим туннель, подкрепления не придут, и нас здесь просто перебьют.
Но если стены не падут, атака, спланированная вместе с Эльбой и Камиллой, провалится.
У меня пересыхает во рту. Времени на сомнения нет.
— Стены, — решаю я.
Солдат понимает, что это значит. Он не задает вопросов. Кивает, сжимает губы и бросается выполнять приказ.
Может, мне даже не придется ждать, пока Львы нас добьют. Может, в этот раз завал похоронит нас всех.
Я обнажаю меч, поворачиваюсь к своим людям. К тем, кто еще жив. К тем, кто уже сложил свои тела в темных углах этого туннеля.
Смотрю на Гауэко, на его застывшую в камне морду.
Если мне суждено умереть, то только в бою.
Я бросаюсь вперед. И быстро понимаю, что их все больше, а нас все меньше.
Мы теряем позиции. От входа в туннель нас оттесняют к краю зала, к разломанным статуям, к факелам, которые дрожат в такт содроганиям земли.
Сквозь сражение пробирается Лев в золотистой броне. Его доспехи потускнели от крови и пыли, но белоснежные перья на шлеме все еще сияют. Он перерезает глотку одному из Волков с небрежным спокойствием, от которого у меня скручивает нутро.
Потом вступает в бой с другим. И убивает его. Я понимаю: этот не похож на остальных. Он лучше. Намного. Сильнее. Опаснее. Щит на его руке украшен изображением Льва. Я знаю этот герб.
Бахам?
Это… герцог Эреи?
Как ни противно признавать, я всегда знал, что он великолепный воин. Все, кто сталкивался с ним на поле боя, восхищались его выносливостью, его умением мыслить на несколько шагов вперед.
Но я не думал, что он сам пойдет в бой. Я ожидал, что он давно сбежал, спасая свою шкуру, спрятался за спины Аарона и Морганы. Я даже не представлял, что он все еще здесь.
А он здесь.
Он убивает третьего.
Я рычу проклятие и бросаюсь вперед, сжимая меч в руке.
— Герцог Бахам! — мой голос гремит под каменными сводами. — Ты меня искал?
Сражение замедляется. Несколько солдат даже прекращают драться. Он, занеся меч над очередной жертвой, поворачивает голову. Делает два шага. Движется тяжело — в таких доспехах, должно быть, невозможно двигаться иначе.
Затем снимает шлем. Я вижу его лицо. И ледяной ужас пронзает меня.
Это не герцог. Это не Бахам.
Человек передо мной такой же высокий и мощный, но моложе. Светлые волосы приглажены назад, а черты лица… Черты лица одновременно красивы и ужасны. Жесткие. Беспощадные. Глаза серые. Глаза, которые преследовали в кошмарах тысячи людей. И ему это нравится.
— Какая грубость, капитан, — говорит он, усмехаясь. — Не узнать меня после всего, что между нами было.
— Эрис.
Я замираю.
Нет. Нет, он мертв. Я отрезал ему голову. Я вижу его, но это не он. Это не может быть он.
Но тогда… Почему он здесь? В этих глазах нет страха. Только ненависть. Глубокая. Древняя.
— Не ожидал встретить тебя здесь, украденный мальчишка, — его голос капает ядом. — Но убить предателя — это будет удовольствие.
Он — Ворон. Это единственное объяснение. Вот почему мы не получали известий о смерти принца. Они спрятали правду. Но как? В той комнате было слишком много свидетелей. Сколько же людей пришлось убить, чтобы скрыть это? Я подавляю дрожь.
— Мы оба знаем, что это не первый принц, которого я убиваю. Если придется, убью и второго.
На его лице появляется жуткая ухмылка.
Я направляю на него меч и делаю жест рукой — приглашаю его.
— Давай. Я жду.
Эрис, этот Ворон, размыкает дистанцию и с дикой яростью наносит первый удар — мощный, тяжелый. Я принимаю его, оценивая его силу.
— Не бойся, — шипит он. — Я не собираюсь тебя убивать. Оставлю в живых ровно настолько, чтобы ты успел увидеть, как твоя армия падает.
Я знаю, что это не он, но он играет свою роль отлично.
Эрис снова нападает, удивительно быстро для того, кто тащит на себе такой вес. Как? Он должен быть чертовски силен, если в такой броне все еще способен двигаться с такой скоростью.
Но, возможно, он не сражается, как настоящий Эрис. Этот Ворон выдрессирован, натренирован, подготовлен. Он быстр, силен, техничен.
Я отбиваю атаку, отвечаю финтом, но он не поддается.
— Жаль, конечно, но я не буду столь милосерден к тебе, — говорю я. — Но ты не обязан умирать здесь.
Не так.
Ворон смеется и парирует мой выпад. Он скользит в сторону и вынуждает меня двигаться за ним, прежде чем его клинок устремляется ко мне.
Чуть не достал.
— Ты позор. Предательская псина. И ты за это сдохнешь.
Его меч с силой врезается в мой, и я напрягаюсь, изо всех сил удерживая клинок, но когда он врезается в меня щитом, я ничего не могу сделать.
Удар в бок.
Тупая боль пронзает плечо, когда я падаю навзничь, но я не даю себе замешкаться. Поднимаюсь, принимаю стойку.
— Это не стоит того, — рычу я. — Это не твоя война. Ты сражаешься за тех, кто украл тебя в детстве.
— Морганы не терпится заполучить тебя обратно, — говорит он, не выходя из образа, и ухмыляется. — И мне не терпится посмотреть, что она сделает с этим красивым личиком.
Чей-то предсмертный крик отвлекает меня на мгновение.
Этого хватает.
Следующий удар проходит через мои ослабленные защиты.
Я с трудом возвращаю равновесие, заставляя себя привыкнуть к его стилю, к его технике.
Тогда я замечаю узор. В нем есть закономерность. Я цепляюсь за нее, подстраиваюсь. Я атакую. Прогнозирую его движение. Мой клинок находит цель.
Но пробить броню — другое дело. Я чувствую вибрацию удара, но не знаю, добрался ли я до плоти. А потом — тяну меч обратно. И не могу. Он застрял.
Эрис усмехается. Бьет меня локтем в лицо. Кровь. Железный вкус на языке, густой, тяжелый. Мир на секунду окутывает тьма. Но адреналин вгоняет меня обратно в реальность. Чистый инстинкт.
Я рву меч и перехватываю очередной удар. Эрис собирается сказать что-то, но я опережаю его. Я собираю остатки сил, делаю резкий разворот и режу его там, где нет брони — под коленом. Вопль боли.
Но я не успеваю воспользоваться этим. Я слишком вымотан. Слишком дезориентирован. Я ловлю дыхание, пока он восстанавливается. Он кричит сквозь стиснутые зубы:
— Ты будешь жив, чтобы увидеть, как твоя Земля Волков сгорит.
Как будто подтверждая его слова, земля снова содрогается. Но только на секунду. Что это было? Обрушилась стена? Эрис с его искаженным лицом ненависти бросается на меня.
Я принимаю удар. Я отбиваюсь. Я не думаю о боли. Я не думаю о затрудненном дыхании. Я не думаю о сковывающей мышцы усталости. Я вижу шанс. Ловушку.
Он открывает брешь намеренно, заманивая меня. Я знаю это. Я понимаю это. Но я иду в нее. Потому что мои люди гибнут. Потому что галерея, где должны быть подкрепления, завалена. Потому что я боюсь, что стены еще стоят. Я бросаюсь вперед. Эрис понимает, что я клюнул. Его глаза расширяются. Боль пронзает меня.
Тепло разливается по телу. Я не даю себе осознать, насколько все плохо. Не позволяю себе остановиться. Я двигаюсь. Эрис не ожидает этого. Он не понимает, что я делаю. Я разворачиваюсь, хватаю его за плечо и вонзаю меч ему в живот.
Рев. Взрыв.
Я не вижу, но чувствую. Чувствую, как мои люди вырываются вперед. Как кричат воины, которые были прижаты к стенке. Как рушится завал. Как входят подкрепления.
Эрис издает странный, сдавленный звук. Я поворачиваю клинок. Рывок. Тепло брызгает мне на руки. Его последний выдох.
Я опускаю меч.
Смотрю на окровавленное тело у своих ног. Делаю шаг вперед. И останавливаюсь.
Из прохода, заваленного камнями, раздается шум. Земля сыпется вниз. Что-то не так. Я щурюсь, пытаясь разглядеть, что там. И тогда вижу вспышку. Медный отблеск. На другом конце туннеля.
Одетт, с распущенными волосами, падающими на грудь, в черной юбке и с кинжалом в ножнах на поясе из кожи, идет вперед, держа одну руку поднятой, к входу в туннель, к земле, которую она отодвинула в сторону, чтобы рота могла пройти. Когда заходит последний, она опускает руку, и земля снова занимает свое место, запечатывая вход.
Солдаты бросаются на Львов, и с ужасом я понимаю, что здесь не вся рота. Глаза Одетт встречаются с моими, и она бежит ко мне, тяжело дыша. Возможно, это слишком большая нагрузка для нее. Возможно, удерживать всю эту землю обходится ей слишком дорого.
— Одетт… — бормочу, и в голосе моем звучит острая боль.
Колени подгибаются, тело теряет опору.
— Кириан! — кричит она.
Одетт пытается удержать меня, но я слишком тяжелый. Она перекидывает мою руку себе за спину, а я опускаюсь на одно колено, пока она снова разворачивается, замечает, что земля снова закрывает вход, и вскидывает ладонь.
Тоннель остается открытым, и солдаты продолжают проходить, чтобы поддержать подкрепление.
— Ты ранен? Что с тобой?
Она опирает меня о колонну, но я слишком ослаб, чтобы пошевелиться. Чувствую, как грудь тяжелеет, будто превращаясь в камень. Легкие — огонь.
Тогда Одетт замечает тело позади нас и вырывает проклятие.
— Черт… Это же…?
— Он был Вороном, да? — спрашиваю я.
Сейчас мне кажется возможным все.
— Да, иначе быть не может, — отвечает она без сомнений. На ее прекрасном лице застыла тревога, пока она вглядывается в мое. — Кириан, он тебя ранил?
Мне требуется несколько секунд, чтобы понять вопрос. Я теряюсь в ее глазах — глубоких, зеленых, как самые густые леса Эреи. Теряюсь в огненных оттенках ее волос, в губах, которые до боли хочу поцеловать… И затягиваю ответ слишком долго, так что не успеваю сказать ничего, прежде чем нас прерывает голос.
— Капитан! — зовет солдат, подбегая. — Стены…!
Он останавливается, увидев сцену перед собой: меня, на коленях, с Одетт, которая пытается меня поддержать. Он замечает кровь на полу, мой окровавленный меч и тело Эриса позади нас.
— Говори, — велю я, скрипя от боли.
Солдат выпрямляется, собирается с духом.
— Стены целы. Они еще держатся.
Он бросает взгляд на Одетт, и я тоже поворачиваюсь к ней, встречаясь с ее взглядом.
Она понимает, кивает.
— Я сделаю это, но сначала…
Ее голос дрожит, когда она осторожно опускает меня на пол, ощупывает мою грудь.
Хотя она больше не держит руку поднятой к тоннелю, проход остается открытым, позволяя Волкам продолжать переход. Львов все дальше оттесняют в галерее, ведущей к дворцу.
— Беги. Помоги им, — рявкаю я на солдата, который все еще стоит в оцепенении. — Живо!
Тот повинуется, оставляя нас наедине.
Одетт убирает руку с моей груди, ее пальцы в крови. Я слышу, как она срывается на тихий стон.
Земля с грохотом падает, запечатывая вход в тоннель, и я понимаю, что ее магия, так тесно связанная с ее сущностью, начинает слабеть.
— Одетт, со мной все в порядке, — шепчу я. Голос звучит сдавленно, хрипло. В груди пульсирует нестерпимая боль.
Она поднимает на меня глаза.
— Это неправда, — отвечает тихо, кладя окровавленную ладонь мне на грудь.
Едва ощутимое прикосновение напоминает мне о ране, оставленной мечом Ворона, — под правой грудной мышцей, между ребер, у самого… сердца.
Острая боль пронзает меня, когда я чувствую, как ее магия проникает в меня, сталкиваясь с чем-то, что противится исцелению.
— Одетт… — мне едва удается выговорить. — Стены.
— Я знаю, — шепчет она, голос дрожит. — Я знаю.
В следующий миг раздается глухой, раскатистый гул.
Стены рушатся.
Солдаты продолжают пересекать тоннель.
И хотя кровь по-прежнему жжет рану, кровотечение, похоже, замедляется.
Но когда я смотрю на нее, что-то внутри меня замирает.
Одетт открыла глаза. Призрачный ветер осторожно шевелит волны ее волос. Лицо чуть приподнято, взгляд устремлен куда-то за мою спину, полный ужаса. Я поворачиваюсь, но ничего не вижу.
Меня накрывает ледяной холод, пробирающий до самых костей, и когда я касаюсь ее руки, чувствую, что она холодна как лед.
Цвет исчез с ее лица, перед глазами разлилась мертвенная бледность.
И тогда я осознаю: то, что спасает меня, убивает ее.
Я сжимаю ее руку крепче.
— Одетт. Хватит.
Но она все еще не смотрит на меня.
— Одетт. — Я сжимаю ее руку крепче, пока ее взгляд не встречается с моим. Эта странная мутная пелена в ее глазах чуть рассеивается, и из-под нее вновь проступает зеленый цвет. — Ты должна остановиться.
— Я не могу, — шепчет она сдавленным голосом.
Камень содрогается, земля дрожит у нас под ногами.
— Если я остановлюсь, там, наверху, стены не падут, и Эльба с Камиллой останутся одни. Если я уберу магию здесь, тоннель обрушится, похоронив остальных. — Она сглатывает. — А если оставлю тебя, ты потеряешь слишком много крови.
И я умру.
Я это знаю. Она тоже.
Но Одетт качается, и теперь она тоже опирается на колонну, в которую секунду назад упирался я — обессиленная, опустошенная.
— Я могу подождать, — говорю я, собирая в себе силы, чтобы голос звучал твердо. — Ты уже остановила кровотечение. Со мной все будет в порядке.
Смех раздается у меня в ушах. Не мужской, не женский. Безликий, застывший во времени, словно голос, который никогда не принадлежал никому.
Лжец…, шепчет он.
Острая боль сковывает мне грудь. Глухая, страшная, она не утихает. Несмотря на ее магию, боль не отступает, как будто сражается с ней, как будто… как будто мои раны слишком серьезны, чтобы Одетт могла их исцелить.
Она оседает на колонну, и я подхватываю ее в объятия, но даже тогда она не убирает ладонь с моей груди, не сдается.
Вновь ее взгляд цепляется за что-то у меня за спиной, за то, чего я не могу увидеть.
Кого из вас двоих мне забрать?, снова раздается этот голос без голоса, и тогда я понимаю, что то, на что она смотрит, — это то же самое, что говорит сейчас со мной.
Я сжимаю ее руку крепче.
— Позволь остальным пройти. Разрушь стены. — Я говорю это уверенно, словно без сомнений, хотя сомнения разъедают меня изнутри. — Одетт, я выдержу. Клянусь, я выдержу.
Одетт смотрит на меня, колеблется, и тогда я чувствую, как что-то теплое рвется. Тонкая нить между нами обрывается, и я понимаю: она подчинилась. Она сделала выбор.
Меня. Меня заберешь ты, признаю я голосу.
Тьма взрывается смехом, и боль… боль становится нестерпимой. Но я не даю ей разорвать себя. Я не позволяю ей узнать, что происходит.
Я не закрываю глаз. Я не хочу переставать видеть ее.
Я наблюдаю, как последний человек пересекает тоннель, и спустя несколько мгновений, когда в нем уже никого не остается, Одетт позволяет земле обрушиться. Тогда вся ее магия устремляется вверх, к стенам.
Раздается оглушительный грохот, удар такой силы, что мне кажется — если бы не ее защита, нас бы уже похоронило под этими сводами.
Потом наступает тишина. Легкий сумеречный свет разливается по залу, выхватывая из темноты каменное лицо Гауэко.
Бреши. В потолке. В каменной кладке. В стенах.
Тишина разрывается боевыми криками, когда солдаты проникают через пролом, и их шаги эхом разносятся по галереям.
Я снова смотрю на Одетт. Она завороженно любуется разрушенной стеной, и эта странная игра света делает так, что кроваво-красные глаза Гауэко словно оживают.
Посмотри на меня, прошу я. Посмотри на меня… умоляю.
Я хочу уйти, запечатлев ее в памяти. Я хочу, чтобы ее взгляд был последним, что я увижу. Но даже открыть рот, чтобы попросить об этом, у меня уже нет сил. И когда она улыбается, когда ее чуть приоткрытые губы изгибаются в улыбке победы, я принимаю этот последний подарок.
Тогда ледяные когти касаются моего лица, но я не оборачиваюсь. Мне и так известно, кто это и зачем пришел.
Я держусь за образ Одетт. И в конце концов закрываю глаза.