Одетт
Мы бежим, снова и снова, а я позволяю ему вести себя сквозь деревья. Каменные ступени остаются позади, и мы выходим к другому месту, где возвышаются иные скалы, уложенные с такой тщательностью, словно человеческой рукой.
Это ещё одна лестница, меньшая, чем та, что встретила нас в горах. Она поднимается по камню, окружённая ветвями глициний. Тяжёлые гроздья цветов нависают над нами, погружая в приглушённый полумрак. Это первые цветы, которые я вижу здесь, и они восхитительны. Сотни лиловых кистей склоняются, словно желая украсть у нас поцелуй.
– Что это? – спрашиваю я. – Похоже…
– На людскую, – заканчивает за меня Кириан.
Его голос словно щекочет мне шею. Он прав. Эта постройка действительно выглядит построенной человеком. Лестница ведёт к коридору, вдоль которого продолжают расти глицинии. Камни, вырезанные в разных формах, выстроены друг рядом с другом, словно надгробия кладбища.
– Легенды о Фолке оказались правдой, – бормочет он. – Здесь жили люди.
Фолке… Я сдерживаю дрожь, но не позволяю воспоминаниям захватить меня. Не сейчас, когда я знаю, как охотятся эти существа. Я не могу поддаться им.
Кириан кладёт руку мне на спину, словно понимая, о чём я думаю, и мягко толкает вперёд.
– Если в этом храме сокрыта божественная магия, возможно, она защитит нас.
Я киваю, с трудом проглатывая ком в горле. Это лишь догадка, но у нас больше ничего нет.
В конце коридора из камня пробивается источник. Вода стекает в чашу, вырезанную в скале, разделяется на два потока и уходит куда-то за пределы маленького зала. Похоже, эти потоки питают глицинии вокруг.
Кириан подходит к источнику, складывает ладони и набирает воду, чтобы смыть кровь с лица. Он повторяет это ещё дважды, пока кровь не остаётся лишь смутным воспоминанием на его виске.
Он всё ещё тяжело дышит, а его глаза, потемневшие, словно в тон этому месту, устремляются на меня. Я вижу, как он колеблется, делает шаг вперёд, но останавливается, будто с трудом удерживая себя.
– Что оно с тобой сделало? – наконец спрашивает он, и я понимаю, почему он так напряжён.
Он не решается подойти ближе, потому что я уже несколько дней не позволяю ему этого.
Я касаюсь рукой груди, пульсирующей раны, и тоже решаю смыть кровь, прежде чем взглянуть на неё.
– Всё в порядке, – отвечаю я. – Только болит немного.
Осторожно убираю кровь, и под изорванной рубашкой становится видно след от зубов, что вонзились в кожу, разорвав швы. Это похоже на укус голодного зверя.
– Ты думаешь, то, что сказал Фолке, правда? Они старше наших богов? – спрашиваю я, пытаясь избавиться от его встревоженного взгляда.
Кириан отводит глаза от раны, но тревога всё ещё горит в них, когда он смотрит мне в лицо.
– Не знаю. Всё остальное оказалось правдой, так что, возможно, и это тоже. Одно я точно знаю – их нельзя убить. По крайней мере, не нашими оружием.
Мы замолкаем. Между нами повисает напряжённое, неловкое молчание, нарушаемое только звуком текущей воды.
– Одетт. – То, как он произносит моё имя, мрачная, тяжёлая интонация, заставляет что-то дрогнуть внутри меня.
– Я в порядке, Кириан, – отвечаю я, и продолжаю идти по каменному коридору.
Здесь нет крыши, но стены высокие, и они защищают нас от ветра, который качает глицинии над нашими головами.
– Одетт, – настаивает он.
Я останавливаюсь и глубоко вздыхаю.
Его лицо остаётся холодным и абсолютно серьёзным, когда он задаёт вопрос:
– Ты расскажешь мне, почему я пронзил себя мечом?
У меня перехватывает дыхание. Я должна перестать смотреть на него, должна отвести взгляд от этих полных скорби, тяжёлых глаз, которые не дают мне ни секунды передышки.
Я сосредотачиваюсь на гроздях лиловых цветов, что свисают прямо передо мной.
– Эти существа проникают в сознание, – говорю я, не оборачиваясь. – Тот, кто был со мной, сделал это. Он даже узнал имя Лиры, видел Эриса и… тебя.
– Я понимаю, почему он видел Эрис, понимаю, почему он узнал имя Лиры, – его голос стихает, слова звучат почти шёпотом. – Но почему он видел меня?
Он остаётся на месте. Хотя, между нами, всего пара шагов, он не преодолевает это расстояние, не требует ответов. И что-то внутри меня сжимается, потому что я понимаю, почему.
Он сравнивает себя. Видит себя в том же месте, где я храню Эрис – в мрачном, тёмном уголке, куда я стараюсь не возвращаться. И он даже не догадывается, насколько ошибается.
– Я знаю, что ты никогда не причинишь мне вреда, Кириан, – обещаю я, наконец взглянув ему в глаза.
– Правда? Ты это знаешь? – переспрашивает он.
Я осознаю, что нервно тереблю пальцы, и хватаю цветы, чтобы прекратить, чтобы не показывать больше волнения и не дать ему повода думать то, чего нет.
– Я тебя не боюсь, – уверяю его. – Никогда не боялась, даже несмотря на то, что мы враги.
Кириан кривит губы.
– Мы не враги. Никогда ими не были, – отвечает он резко. Затем, словно вспомнив что-то, закрывает глаза, делает глубокий вдох, и я вижу, как его грудь тяжело поднимается. – Демоны… Эти диабру принимают облик твоих самых глубоких страхов, чтобы причинить боль. А тот, что держал тебя за шею, выглядел, как я, Одетт. Я хочу знать почему.
Я сглатываю, оставляю цветы, которые всё ещё покачиваются рядом с моим лицом.
– Дело не в твоём облике, Кириан, – признаюсь я. – Он хотел испугать меня твоими словами.
Он хмурится.
– Что он тебе сказал?
Я немного приподнимаюсь, беспокойная.
— Думаю, дама вправе оставить свои самые глубокие страхи при себе, капитан, — говорю я, стараясь не выдать волнения в голосе.
Он глубоко вдыхает, но я знаю, что он не ответит, когда закрывает глаза и кивает.
Это его убивает. То, как он видел эту тварь с своим лицом, угрожающим мне, мучает его так, как я, возможно, не в силах до конца понять. Может, именно поэтому я делаю шаг вперёд, затем ещё один, и касаюсь его красивой щеки, скользя по тёплой, бархатной коже.
Кириан вздрагивает от прикосновения, и, как будто этого ждал, наклоняет голову к моей ладони, не открывая глаз, чтобы продлить прикосновение.
Я ощущаю его дыхание — крепкое и сильное, оно обжигает мою кожу. Когда, наконец, он открывает глаза, он берёт мою руку в свою и слегка наклоняет голову, чтобы поцеловать ладонь.
Я вздрагиваю, и, наверное, он это замечает, потому что снова целует меня — сначала внутреннюю сторону запястья, а затем предплечье.
Вдруг его другая рука оказывается на моей спине, как тяжёлый и уверенный груз, который удерживает меня на месте, возвращает в реальность. Большая и утешительная, она движется мягко, медленно, согревая меня и заставляя кожу дрожать.
Он не говорит ни слова, и я тоже молчу.
Почти не осознавая, я скольжу рукой по его груди, по шее, постепенно поднимаясь и вонзая пальцы в его тёмные, шелковистые волосы. Он глубоко вдыхает как буд-то до этого ему не хватало воздуха
Я чуть тяну его за волосы, откидываясь назад, пока моя спина не сталкивается с холодной каменной стеной. Я хватаю его за шею, за плечи, притягиваю к себе, чтобы его тело заключило меня в объятия, чтобы его руки зажали меня в этом углу.
Я знаю, что это неправильно. Даже если я понимаю, что он делает, даже если я осознаю, почему он хранит свои секреты, это не отменяет лжи, обмана, предательства, которые скрывает тот браслет, что всё ещё прилип к моей коже и костям.
Но я этого хочу. Всей душой: я нуждаюсь в этом сейчас.
Встаю на носки, тяну его за шею, но прежде, чем мои губы коснутся его, всего на сантиметр от поцелуя, он тихо шепчет:
— Ты меня простила?
Я, наверное, слишком потрясена, чтобы сразу понять, что он сказал.
— Что?
— Ты сказала, что ещё не простила меня, — уточняет он. Я чувствую его дыхание на себе. — Ты уже меня простила?
— Ты скажешь мне, как избавиться от проклятия? — спрашиваю я, ощущая, как бешено колотится сердце. Он только качает головой с тоской.
Мгновения тянутся, между нами, превращая молчание в ответ, и боль начинает поглощать всё остальное.
Кириан немного отстраняется, отпускает меня, и я чувствую, как пространство, которое возникает, между нами, становится огромной, холодной, страшной пустотой. Я сразу пытаюсь заполнить его. Провожу рукой по его шее, притягиваю к себе, и он закрывает глаза, расстроенный.
— Одетта… — предупреждает он.
— Кириан, — настаиваю я.
Он сглатывает, и я слышу, как тяжело ему даются слова.
— Я не буду этого делать. Не так. Я простил тебя. За всё: за ложь, за смерть Лиры, за всё…
— Ты меня не простил, — отвечаю я, с трудом сдерживая ком в горле. — Ты хочешь простить, но не можешь. Я тоже не могу и не сделаю этого, пока я связана с вами. Но это не изменяет того, что я чувствую.
Он моргает, и вдруг я вижу, как он потерян, как уязвим…
— И что ты чувствуешь?
— Поцелуй меня, Кириан. Поцелуй меня так, чтобы я забыла, почему чувствую себя преданной.
Он качает головой и сжимает губы, словно мучаясь. Однако я думаю, что знаю, какое решение он принял, ещё до того, как он сам его осознает.
Он делает шаг и за одно мгновение сокращает расстояние, между нами, снова берёт моё лицо в свои руки и жадно целует меня, будто не мог больше ждать. Я скольжу руками по его груди, цепляясь за него. Мне нужно, чтобы он был рядом, намного ближе, и когда я обвиваю его шею руками и притягиваю, его бедра прижимаются к моим, и я чувствую, как сильно он этого хочет.
Кириан вонзает сильную руку в мои волосы и слегка тянет их, углубляя поцелуй. В каждом его жесте, в каждом напряжённом мускуле чувствуется сдержанность. Я ощущаю это в напряжении его предплечья, когда он проводит рукой по моей коже, и в том, как его губы, теперь свободные от всяких ограничений, поглощают меня с неистовой страстью.
Мне трудно думать, пока я таю в его руках. Он даже не касается меня так, как хотелось бы, но его поцелуи — это сладкое и медленное наказание.
Я пытаюсь двигаться, провожу руками по его шее, по плечам, и когда из его груди вырывается хриплый звук, я скольжу вниз по его телу, от живота до пояса и задерживаюсь на ремне.
— Кириан… — отрываюсь от него, и мой голос почти молящийся. — Ты нужен мне.
Его взгляд полон соблазна и обещаний, которые не оставляют места для сомнений. Но, как бы ни горели его голубые глаза, и как бы не касались его губ моих, он возвращает контроль и произносит:
— Нет.
Я отстраняюсь и отпускаю его.
— Ты не хочешь?
У него вырывается хриплый, гортанный смешок, но в нём нет ни тени веселья.
— Не хочу заниматься любовью с тобой здесь, — говорит он.
Я сдерживаю слабый, жалобный звук, который, вероятно, заставит меня позже почувствовать стыд.
Кириан снова издаёт тихий, низкий смех, который скользит между моими плечами и окутывает всю спину. Затем он прижимает губы к моему уху, и его слова становятся чистой провокацией.
— Когда выберемся отсюда, если ты всё ещё захочешь, я сделаю это. Отнесу тебя в первую попавшуюся постель и буду заниматься любовью с тобой всю ночь.
Возбуждение накатывает на меня медленными волнами, как пульсация, настойчивая и угрожающая поглотить всё вокруг. И Кириан так близко, чертовски близко… Я понимаю, что его дыхание — тяжёлое, сбивчивое. Его щеки залиты краской, а темный взгляд затуманен.
Он тоже на грани потери контроля. Мне кажется, что не придётся долго просить его, чтобы он забыл о всех своих благих намерениях и просто сорвался.
Но я не прошу.
Я отступаю на шаг назад и пытаюсь взять себя в руки. Щёки горят от смущения, я проглатываю тяжёлую слюну, на мгновение закрываю глаза и спрашиваю с той спокойной уверенностью, какую только могу собрать:
— Что ты хочешь сейчас? — Голос хриплый, я немного покашливаю, пытаясь успокоить бешено колотившееся сердце. Тогда я осознаю кое-что. — Твои раны… Как ты?
— Было и лучше, но я выдержу, — отвечает он искренне, и в его взгляде вспыхивает что-то — искорка, мгновенный блеск, который он пытается скрыть, когда понижает голос. — Ты доверяешь мне?
Я наклоняю голову, напряжённая.
Кириан улыбается, хотя его губы не могут скрыть ту печаль, которая продолжает жить в его глазах. Затем он медленно приближается.
— Скажи «да», — шепчет он, словно мурчащий кот.
Я смотрю на него, настороженная, но всё же заинтригованная.
— Что ты задумал?
Он делает ещё шаг ко мне, снова находясь слишком близко, и моё сердце ускоряется. О, Марии… это не может быть нормальным.
Кириан расстёгивает ремни на своём жилете, а затем открывает первые пуговицы рубашки, обнажая повязки. Затем он достаёт нож — я не понимаю, откуда, — и, быстрым движением, рвёт бинты.
— Что ты делаешь?
Он берёт мои руки, обе, и направляет их, кладя по обе стороны от ран.
— Попробуй.
Я вижу в его взгляде надежду, странную, безумную, и вдруг всё становится понятно, хотя я немного сердита.
— Я уже говорила, что у меня нет магии, кроме той, что позволяет мне менять форму.
Я пытаюсь отдернуть руки, но Кириан крепко удерживает меня за запястья.
— Что мы теряем, если попробуем? Если ничего не произойдёт, я буду просто дураком, и ты сможешь посмеяться надо мной. А если мои раны снова заживут, как в ту ночь, я буду лучше сражаться против этих тварей. Так или иначе, мы выигрываем.
Я знаю, что происходит, когда он улыбается своей лучшей улыбкой.
Лукавой, похотливой.
Медленно, почти нехотя, я снова кладу свои руки на его раны. Это правда — они гораздо лучше, чем я ожидала, почти зажили, чистые, хотя, должно быть, ещё болят. И татуировка, эти великолепные линии с цветами, лозами и лицом Гауэко, повреждены в нижней части.
— Что ты хочешь, чтобы я сделала? — шепчу я, едва слышно.
— Было бы хорошо, если бы ты повторила то, что сделала той ночью, когда нас атаковал Ингума.
Я облизну губы.
— А что я сделала?
— Что ты чувствовала?
— Ужас, — отвечаю я искренне. — Ингума заставил меня чувствовать ужас. Я видела, как тебя вот-вот съедят, а я не могла добраться до тебя. Ты умирал, и я снова теряла тебя.
Я слышу, как он вдохнул, но не решаюсь поднять взгляд, чтобы встретиться с его глазами.
— Я видел то же самое, — признаётся он. — Так что ты хотела меня спасти, да? Ты была готова рискнуть ради меня.
Я киваю.
— А ты бы снова это сделала? Снова исцелила бы мои раны, если могла бы?
— Конечно, — отвечаю я, с полной искренностью. — Если бы это зависело от меня, они бы полностью зажили.
Это происходит без предупреждения. Вдруг тёплая волна охватывает мою грудь, мои руки. Это ощущение похоже на глоток воздуха после того, как побывал под водой, только я не знала, что не дышала. Я чувствую, как мои лёгкие наполняются воздухом, как наполняются мои вены. Что-то расширяется внутри, заполняя пустоту, о существовании которой я не подозревала, и тогда я замечаю, как тело Кириана начинает меняться: сначала открытые участки кожи, затем порванные ткани, и, наконец, покрасневшие края. Всё заживает, волокно за волокном, пока на его груди не остаётся лишь тёмный след татуировки, который пересекая её, уходит по диагонали.
Я медленно отстраняюсь, не веря своим глазам, не осмеливаясь встретиться с его взглядом.
— Это правда, — шепчет он, и искорка в его голосе заставляет меня поднять глаза.
В его взгляде нет удивления, ни страха, ни неуверенности. Есть что-то другое — нечто между гордостью и восхищением, что я сейчас не могу себе позволить почувствовать.
— Я верил в то, что видел, —с удовлетворением говорит он. — Может быть, это и есть то, чтобы быть дочерью Мари. Может, ты не только можешь менять свою форму, но и тела других. Может, твой дар — это исцеление.
Я смотрю на свои пальцы, шокированная, и кладу их на грудь, с тем же намерением. Как только я этого хочу, снова ощущаю ту искру силы, ликование, полноту… Но в мгновение ока эта же вспышка энергии становится чем-то более тяжёлым и плотным, как будто что-то тянет меня, вырывает что-то изнутри… Я сразу останавливаюсь.
— Не получается, — говорю я, растерянно. — Не могу сделать это с собой.
— Может быть, только с другими, — отвечает он.
— Может быть, — шепчу я, всё ещё потрясённая. — Я не знала, — говорю я, поднимая взгляд к нему. — Ты мне веришь?
Кириан не колеблется.
— Конечно, верю.
Пальцы всё ещё покалывает, когда я их сгибаю и снова расправляю, пытаясь понять, могут ли все вороны делать то же самое, и осознаю, что Орден, вероятно, в курсе.
Что-то внутри меня подсказывает, что да.
— Я с нетерпением жду, когда ты начнёшь исследовать эти силы, — вдруг говорит он.
Я не хочу, думаю я. Но есть что-то во мне, что противится этой мысли. Это ощущается как тяжёлые удары по стене, которую я сама воздвигла вокруг себя, вокруг своей сущности, вокруг самого тёмного уголка своей души…
Тёмный камень трещит, и удары чего-то огромного заставляют его шататься.
Что на самом деле задумал Орден?
Пам. Пам.
Откуда мы, все эти вороны?
Пам. Пам.
Кем я являюсь?
Пам…
Тяжёлое ощущение сжимает мою грудь, заполняет пространство между рёбрами, поднимается по трахее и обвивает её.
— Одетт?
Кириан, должно быть, замечает перемены, что происходят внутри меня, потому что его взгляд полон беспокойства. Я вижу своё отражение в его глазах и понимаю, что сейчас не могу позволить себе думать об этом.
Я откладываю в сторону ту часть себя, которая хочет погрузиться в силу, что скрыта внутри, не дождавшись ответов, и также прячусь от другой части меня, которая испытывает ужас. Я прячу всё это под замком, за тяжёлой, неподвижной стеной, и делаю глубокий вдох.
— Нам нужно выбраться отсюда живыми, — говорю я.
Кириан кивает.
— Как я это вижу, у нас есть два варианта. Мы можем попытаться пережить ночь здесь или попробовать выйти сейчас.
Я поднимаю взгляд на тусклый свет, который пробивается сквозь деревья.
— Правда, если мы попробуем сейчас, ночь может наступить раньше, чем мы выберемся, и мы не знаем, сколько здесь этих существ. Но мы так же не знаем, безопасен ли этот храм.
— Я тоже не люблю ждать, — отвечает он.
Я киваю. Мы согласны. Пора идти.
Мы проверяем оружие, оба готовимся и одновременно спускаемся по каменным ступеням.
— Как только выйдем, сразу бежим, — шепчет он.
Я отвечаю «да» и делаю глубокий вдох, готовая. Однако Кириан останавливает меня.
— Одетт, — зовет он меня.
Я знаю, что он хочет, о чём переживает, и мне ясно, что на это нет времени.
— Не сейчас, — шепчу я, с болью, которую с трудом удаётся игнорировать.
Он не согласен. Он действительно хочет говорить, хочет тратить наше драгоценное время на это, время, которое может быть слишком ценным, но он понимает и уважает меня, и в глубине души знает, что я права. Ничего не будет иметь значения, если мы не выберемся отсюда живыми.
Так что мы оба смотрим вперёд, сосредотачиваемся на сплошной дороге вниз и бросаемся в бегство.
Звук моего дыхания эхом отдаётся над нашими шагами. Я бегу изо всех сил, и всё же знаю, что Кириан сдерживается. Он ждёт меня, снова и снова, следит, чтобы мы двигались в одном ритме.
Мы избегаем деревьев и камней. Обходим неровности на земле, продолжаем спускаться вдоль каменной лестницы, осторожно, на безопасном расстоянии друг от друга, но я слежу за ним, чтобы мы не сбились с пути и не теряли времени.
Прошло всего несколько минут, когда мои бедра начинают гореть, и ноги отдают болью, предупреждая меня. Но я не сдаюсь.
Я бегу и спотыкаюсь, пытаясь ускориться, чтобы не замедлить Кириана. Сумерки всё ещё дарят последние бледные лучи света, но лес темнеет. Он всё больше замкнут, и мы изворачиваемся между стволами и ветками. Мы бежим вниз по горе, не останавливаясь, пока я не замечаю тень среди деревьев.
Сердце замирает.
Мои ноги останавливаются. Останавливается и Кириан.
Он там. Прямо перед нами.
Он принял свою исходную форму, или, по крайней мере, ту, которая выглядит более человеческой. На его немного расстёгнутой белой рубашке, виден след от удара мечом, оставивший алое пятно, и кровь теперь высыхает на шее, которая снова плотно соединена с головой. Светлые волосы легли на плечи, растрепанные лёгким ветерком.
Из-за деревьев слева появляется вторая тварь, тоже в своей первоначальной форме, покрытая кровью. Чёрный туман, густой и зловещий, закручивается в завитки вокруг них. Здесь есть магия; магия, что несёт в себе зло. Я не могу точно сказать, почему, но она отличается от магии Гаурги, Гальцагорри или даже той, что создаёт Ламия. Она тёмная и жестокая, и не имеет ничего общего с землёй.
— Мы вас разрушим, — улыбается тварь с золотистыми волосами.
Пальцы Кириана сжимаются вокруг моих и сдавливают с такой силой, что я ощущаю его решимость.
— На этот раз назад не пойдём, — рычит он и кладёт руку мне на спину, подтолкнув меня, отодвигая от них, от него… — Беги. Беги вниз по горе. Нам не так уж много осталось.
— Нет! — отказываюсь я.
Клянусь, что, глядя в его глаза, я вижу в них страх, более сильный, чем тот, который он ощущал, когда та тварь раздавила череп Фолке.
— Одетт, нет времени, чёрт возьми!
Я думаю, что, когда он это говорит, он ещё не осознаёт, насколько реальные его слова, потому что в следующую секунду обе твари разрывают тишину и мчатся к нам.
Кириан выставляет плечи, становится в боевую позу, а я выхватываю меч обеими руками, уже не замечая боли в груди, и готовлюсь к худшему.
Рыжеволосая тварь оказывается быстрее. Она приближается к Кириану с удивительной скоростью, и когда тот поднимает оружие, чтобы атаковать, она поднимает мощную руку и останавливает его удар, поймав лезвие.
Она не получает ранений. На этот раз лезвие луны не пробивает её.
Она издаёт низкий, гортанный смех, и её пальцы превращаются в острые когти, которые мнут металл. С невероятной лёгкостью она отбрасывает Кириана в сторону и, когда тот оказывается на земле, поднимает ногу, чтобы ударить его в лицо, поворачивая голову.
Кириан издаёт стон, сдавленный кашель, и из его губ капает кровь.
Вторая тварь улыбается и, прежде чем начать изменять форму, шепчет:
— Да, правда, твоя кровь пахнет Гаэуко.
Холодная дрожь скользит по моему телу, но у меня нет времени испугаться. Она приближается, приняв форму, которая потеряла всякое подобие человека: тёмное пятно, скользящее вокруг длинных, непропорциональных конечностей, шеи, что вертится под странным углом, и двух огромных, голодных глаз без век.
Гаэуко, — думаю я.
Неважно. Нет времени думать об этом.
Я направляю меч в его сторону, проверяя свою силу. Я не выдержу многих ударов, не в моём состоянии.
— Что ты ждёшь? — вырывается у меня.
Монстр останавливается, его лицо искажается в недоумении.
— Ты не побежишь? — он делает осторожный шаг ко мне, его когти впиваются в землю.
Дикий вопль боли заставляет меня повернуться. Кириан кричит на земле, пытаясь добраться до меча, который они отбросили далеко от него.
— Смотри на меня! — голос, не принадлежащий этому миру, разрывает воздух, нарушая его тишину, и я вынуждена повернуться к существу. — Смотри на меня!
Каждый волосок на теле встаёт дыбом.
— Я не побегу, — говорю я.
Я знаю, что произошло раньше, я понимаю, что они пытаются сделать, и я не собираюсь ничего им отдавать. Я очищаю разум, снова думаю о пламени, сильном, гипнотическом… и пустею, пока не остаётся ни одной мысли, кроме одной:
Я должна убить этих существ.
Тварь шипит.
— Дай мне увидеть, что у тебя внутри. Скажи мне, что заставит тебя стать на колени…
Я замечаю, что существо, сражающееся с Кирианом, уже изменило свою форму: ужасную, жуткую, юольшую. Теперь оно ходит на четырёх лапах. Оно подкрадывается к Кириану, который стоит на коленях, пытаясь встать, как зверь, готовый прыгнуть на него. Это монстр, вырвавшийся из самых страшных легенд, с гигантской головой и пастью, полной зубов, таких больших, как мой кулак.
Другая тварь кричит. Это пронзительный, неприятный звук, от которого я хочу бросить меч и закрыть уши, но не делаю этого.
— Хорошо. Если тебя беспокоит смертный, я убью его первым, а потом мы займёмся тобой. Можешь остаться и посмотреть, — улыбается она.
— Ты не тронешь его, — отвечаю я, позволяя ярости охватить меня.
Чем сильнее я злюсь, чем ярче пламя внутри меня, тем меньше пространства остаётся для ужаса, что они жаждут, и боли, что их питает.
— Как ты сказала? — произносит она, явно не ожидая такого ответа.
Это существо останавливается. Кажется, оно развлеклось.
— Говорю, что убью тебя.
Моё сердце учащённо бьётся, когда я понимаю, что у меня будет лишь один шанс, и, возможно, этого будет недостаточно. Кириан смог ранить одно из этих существ, но только потому, что оно было отвлечено мной.
Может быть, если я поспешу…
Тварь смеётся, и её смех заполняет всё, пока я осознаю ситуацию: тёмный лес, каменные лестницы, покрытые мхом, существо, что подкрадывается ко мне, другое, что подкрадывается к Кириану, и он… ползёт по земле, ослабленный и тяжело раненный, но решительный выиграть для меня время.
Мои пальцы скользят по рукояти.
Монстр делает ещё шаг ко мне.
Я вонзаю каблуки в землю.
Он вытягивает руки.
— Попробуй, дочь Гаэуко… — провоцирует он меня. — Попробуй пронзить меня с…
Я не думаю. Не позволяю себе колебаться. Поднимаю меч изо всех сил и вонзаю его в это чудовищное тело, пронзаю плоть и кости. Засаживаю его до самой рукояти и смотрю в глаза этому существу снизу, готовая к удару когтей, которые пробьют меня, бросят на землю и обрекут… но удара нет.
Он расширяет глаза и смотрит не на меня, а на свой живот.
Я отскакиваю, вытаскиваю меч и в ужасе наблюдаю, как он со страхом смотрит на рану.
Из неё вытекает густая жидкость. Это не кровь, как раньше, а нечто гораздо более плотное, издающее отвратительный запах гнили. И это существо шокированно.
Я не думаю.
С криком я направляю меч прямо в его шею и перерезаю её, разрезая от края до края. У меня нет силы, чтобы отсечь голову, но рана огромная, и из неё снова брызжет та же жидкость, которая вдруг… вдруг загорается.