Кириан
Кровь струится по вискам Одетты. Рубины на короне теперь сочетаются с белым платьем, залитым кровью.
На одно мгновение наступает абсолютная тишина. Ничто не нарушает спокойствия в тронном зале. Я слышу лишь один звук, когда Одетта резко втягивает воздух, как будто ей не хватает дыхания, и вижу в её глазах, глазах, не принадлежащих Лире, что она наконец осознаёт, что произошло.
Это мгновение, этот короткий миг, когда я слышу только её, меняет всё. Реальность раскалывается надвое, и тишина вдруг взрывается криком, затем вторым, и я понимаю, что нам пришёл конец.
Всё происходит стремительно, и, хотя каждая клеточка моего тела кричит, чтобы я схватил Одетту за руку и убежал, я не настолько глуп, чтобы не понимать: первым делом мне нужно освободить Нириду, всё ещё связанную у трона, заляпанную той же кровью, что кажется, покрыла теперь весь зал. Я знаю, что она — единственный шанс для Одетты.
— Уводи её! Немедленно! — кричит она мне.
Мне не нужно переспрашивать.
Я хватаю Одетту за руку и тяну её, помогая спуститься по лестнице. Наши люди уже вступили в бой, и исход его не предвещает ничего хорошего. Даже если они лучшие воины, они безоружны, Львы превосходят их числом, и вскоре сюда прибудет остальная армия Эриса.
Само движение, каждый шаг вниз по лестнице — настоящая пытка, и я понимаю, что у меня почти нет шансов на что-то большее, чем попытка вывести отсюда Одетту.
Королеву Королей.
Один из моих солдат только что свернул шею стражнику, и теперь, завладев оружием, выбегает нам навстречу, чтобы прикрыть наше отступление, но двое других Львов тут же набрасываются на него.
Солдат встаёт между нами и выходом из тронного зала, и я вынужден остановить наш бег. Среди хаоса один из них обнажает меч, берёт его обеими руками и приближается, пока я ставлю Одетту за свою спину и принимаю решение.
Боль, пронзающая меня, когда я поднимаю своё оружие, говорит о том, что, возможно, это последний раз, когда я держу его.
— Как только он бросится на меня, — говорю я Одетте хриплым от напряжения голосом, — беги отсюда.
Я знаю каждой раненой клеткой своего тела, что погибну в этой битве; но мне не важно, если удастся спасти её.
Я не оборачиваюсь. Не смотрю на неё. Возможно, именно поэтому я не готов к тому, что она полностью ослушается моего приказа, встаёт рядом и кладёт руку мне на плечо.
Она так быстра, что я даже не успеваю понять, что происходит. Она вытаскивает длинный кинжал из моего поясного ремня и почти с оскорбительной, лёгкостью, выхватывает меч у меня из рук.
Одэтта бросается вперед. Первый удар выходит неуклюжим, и ее противник расслабляется. Но в следующем движении неуклюжести уже нет. Она наносит удар за ударом, и спустя несколько мгновений двигается так уверенно, как будто ее тело давно знает эти движения наизусть.
В следующий миг она протыкает противника моим мечом и протягивает мне руку. Я смотрю на неё лишь одно мгновение, прежде чем принять её руку. Сила, с которой она сжимает мою ладонь перед тем, как броситься бежать, застает меня врасплох.
Каждый шаг отзывается режущей болью в груди, и когда Одетта останавливается перед очередным Львом, я падаю на колени, чертыхаясь сквозь зубы.
Я не могу помочь ей. Не в таком состоянии.
Мне остаётся лишь наблюдать, как она снова вступает в бой со своим противником, и, после схватки, которую я не думал когда-либо увидеть, Одетта обезглавливает его одним резким ударом.
Ей приходится вернуться за мной, поднять меня на ноги и снова повести вперёд…
Но далеко уйти мы не успеваем. Одетта резко выпускает мою руку, оборачиваясь к солдату, который едва даёт ей время на передышку. Она выглядит усталой. Несмотря на её ловкость и силу, о которой я даже не подозревал, этот противник оказывается искуснее других, и она, похоже, вымотана.
Я опускаюсь на одно колено, выхватываю меч из рук последнего павшего врага и с трудом поднимаюсь, когда ещё один стражник преграждает нам путь. Я едва успеваю блокировать первый удар, сдерживая дрожь, которая начинается в пальцах, пробегает через запястье и предплечье и достигает плеча, словно разряд, сжигающий мышцы и нервы.
Перед глазами всё расплывается, и я могу отразить следующий удар лишь интуитивно, но это не спасает меня от падения на землю, где солдат ставит ногу мне на грудь.
Перед глазами — только красный цвет.
Срывается крик боли.
— Ты — предатель, — выплевывает он, поднимая меч над головой.
И в этот момент Одетта налетает на нас, словно тень из света и крови, расправляясь с моим противником двумя стремительными движениями, которые оставляют её беззащитной и уязвимой на слишком долгий миг. Слишком долгий.
—Одетта! — кричу я.
Но уже слишком поздно.
Когда она оборачивается, Лев уже слишком близко, и его клинок вонзается ей в бок.
Она вскрикивает, но не позволяет боли остановить её. С силой снова сжимает оружие и бросается на него с яростной атакой, вынуждая его отступить.
Несмотря на то, что он ранил её, я сомневаюсь, что этот солдат хочет её смерти. Даже если у них не было времени получить чёткие приказы, маловероятно, что короли согласились бы на её убийство в бою. Её хотят живой, здоровой и в сознании, чтобы она стала свидетелем собственного позора, своего публичного наказания, которое станет страшным примером для любого, кто посмеет предать, и войдёт в историю, как самый ужасный кошмар.
Каждая клетка моего тела стремится погрузиться в забытье. Пульсирующая боль пронзает мою грудь, разливаясь по рёбрам.
Дышать становится всё труднее.
Одетта защищается с огромным трудом, её движения становятся всё более тяжёлыми и медленными, лишёнными прежней грации. А солдат, который тоже ранен, теперь нападает на неё с такой яростью, что невозможно поверить, будто ему нужно оставить её в живых.
Я пытаюсь подняться, но это бесполезно.
Одетта наносит серию рискованных ударов, оставляя себя беззащитной с опасной небрежностью.
— Одетта… — пытаюсь предостеречь её.
Каждый звук, вырывающийся из меня, словно удар ножа. В лёгких ощущение разбитого стекла.
Она меня не слышит. Она продолжает, и снова, и снова… пока не вынуждает солдата отступить, сделать неловкий шаг назад, поднять меч, чтобы защититься, и тогда… я замечаю рукоять её кинжала, торчащую из его горла.
Среди оглушительного грохота сражения их взгляды встречаются. Его глаза полны ужаса и ярости; её — неподдельного удивления. Капля крови стекает с губ солдата, который в последнем усилии яростно шепчет:
— Ты пойдёшь со мной.
И я с ужасом понимаю , что выражение в глазах Одетты — не радость от победы, а осознание поражения.
Его рука, бессильно опустившись, открывает кинжал, который он вонзил в грудь Одетты.
Все мысли покидают меня, и я беспомощно наблюдаю, как тело стражника падает, увлекая за собой Одетту, которая всё ещё держит в руках свой кинжал.
— Одетта! — Мой голос не узнать, он хриплый и надломленный.
Как только она падает на пол, тут же начинает двигаться. В ней ещё осталась сила, и, когда она поворачивается и ищет меня взглядом, я понимаю, что она тянется ко мне. Корона с рубинами соскальзывает с её головы и остаётся лежать на полу, забытая, пока мы оба ползём друг к другу, словно никому уже не нужны, словно больше нет ни смысла, ни надежды.
Я хватаю её за руку, игнорируя боль, которая сейчас не может меня остановить — не теперь. Подтягиваюсь ближе, кладу руку ей на талию, туда, где кровь, не принадлежавшая Эрис, теперь окрашивает её платье. Сами того не осознавая, мы оба тянемся к кинжалу, торчащему из её груди. Он погружён глубоко, под левую ключицу, почти наполовину, и кровь всё равно льется, несмотря на сталь, что, казалось бы, должна закупорить рану.
Я пытаюсь прижать рану пальцами, осторожно, чтобы не сдвинуть клинок, и режу руки об его острие, но мне всё равно. Сейчас ничто не имеет значения, пока она смотрит на меня, смотрит и…
— Вынь его, — просит она, её голос дрожит.
— Если я его вытащу, ты истечёшь кровью, — объясняю я.
— Я хочу обнять тебя, Кириан, — говорит она неожиданно. — А с ним я не могу.
И я понимаю. Понимаю, что она просит, но не могу принять. Качаю головой, хватаюсь за её платье, рву кусок ткани, чтобы прижать к ране, обездвижить сталь и поставить её на ноги.
— Я вытащу тебя отсюда. Я…
Но прежде чем я успеваю что-то сделать, Одетта сама сжимает рукоять кинжала и рывком вырывает его, её крик обрывается на полуслове, будто боль забрала все силы.
— Нет… — шепчу я. — Нет…
Прижимаю рану руками, и жар её крови что-то пробуждает во мне.
— Кириан… — зовёт она меня. — Кириан…
Её глаза наполняются слезами; глаза, что не принадлежат Лире. Они больше и насыщенного зелёного цвета…
— Я не могу вернуться в своё тело, — шепчет она в панике. — Я не хочу умирать в чужом теле, Кириан.
Мои руки дрожат.
— Ты не умрёшь. Я не позволю тебе умереть.
Одетта сжимает веки, и, словно под чарами, её лицо начинает меняться: скулы, линия челюсти, нос, кожа… Чёрные волосы становятся рыжими, и ее тело меняется в моих руках… Но это длится лишь миг. Вскоре настоящий облик Одетты исчезает, и она снова становится Лирой.
— Я не могу, — шепчет она в муке. — Не могу удержать.
Замечаю, что кровь больше не льётся столь так сильно.
— Одетта, я выведу тебя отсюда. Я не позволю, чтобы…
Не успеваю договорить. Что-то обрушивается на моё плечо, и сильный удар ногой отбрасывает меня прочь от неё. Чувствую глухую боль в затылке и, лёжа на мраморном полу, вижу, как Одетт с трудом опираясь руками о пол, тянется к кинжалу, что пронзал её грудь, и с яростью выкрикивает моё имя.
В следующий миг новый удар погружает меня во тьму.