Кира
Обратный путь к стенам пролетел быстро — жаль. Грохот копыт Дайти и жаркий ветер в лицо смывали сумятицу после встречи с Вайпером, который преследовал меня и наяву, и во сне.
После его эффектного появления на открытии Испытаний среди кланов завертелись слухи. Они пересказывали горожанам Келвадана, каким беспощадно-точным палачом лорда Аласдара он служит, — горожане и сами были любопытны к человеку, из-за которого королева так резко переменилась в лице. Чтобы не спровоцировать вмешательство в Испытания, она держала ставки, переданные Орэном, при себе — лишь для ближайших советников и послов.
Сплетни о Вайпере, что приносили другие всадники, гуляли от тревожных до нелепых: он без колебаний убивает любого, кто встаёт поперёк; пьёт кровь врагов, чтобы забрать их силу; никто, кто видел его истинное лицо, не жил, чтобы рассказать.
На последнем я промолчала. Лицо его помнилось отчётливее, чем стоило бы после той короткой встречи месяцы назад. Может, горделивые черты вжглись, потому что я решила: это последнее, что увижу. А может, дело было в выражении — не в кровожадной ярости, какой ждала бы от того, кто вот-вот перережет мне горло, а в странном разглаживании бровей — как будто удивление.
Я откинулась назад, вдавила седалищные кости в спину Дайти, переводя его на шаг на окраине лагеря. Здесь было тихо по сравнению со вчерашним вечером: большинство всадников на охоте, вокруг толклись семьи да любопытные — увидеть, кто вернётся со свежей добычей.
Горожане Келвадана и приезжие, пожалуй, ещё отсыпались после лаки: пир длился далеко за полночь.
В широком кругу посреди стана я сбросила добычу на невысокую горку ориксов и красных волков, с редкими ушастыми зайцами — плод удачи тех, кто пришёл раньше. Я огляделась — ни королевы, ни Адерин.
Они обе исчезли вчера сразу, как последний соперник произнёс формулу и попросил допустить к Испытаниям. Появление Вайпера их потрясло, хотя мы и знали, что он явится. Возможно, как и меня, их сшибла тяжесть реальности, ставшей рядом телом.
Добровольцы отметили моё имя, подтверждая, что я иду дальше, и я встала в толпу зрителей — любопытно, сколько нас пройдёт в следующий круг.
Я продержалась недолго: взгляд сам сорвался к горизонту, где темнела фигура всадника. По высокому чёрному силуэту и по чувству под ложечкой я знала — Вайпер.
Не то чтобы я надеялась, что он вылетит в первом туре, но хотела, чтобы до лагеря он добрался хотя бы на четверть часа позже. Я украла у него первый трофей — и всё равно он появился быстро. Крохотная искорка надежды — что, может, он не станет Чемпионом, — тут же пригасла. Пока он не въехал в круг, я развернула Дайти и направилась к каменному своду города. Сегодня — лишь одно испытание; дальше ставка будет расти, а пока это только первый день. Хотелось успеть устроить Дайти в деннике с охапкой стрелолиста и уже потом вернуться помогать Невену в лавке.
У конюшен Келваданских всадников стоял электрический покой — большинство коней ещё на охоте. Я уже успела поставить Дайти и снова прошлась щёткой по его и без того бронзовому, натёртому до блеска боку — просто потому что ему нравилось, — когда донёсся голос. Даже сквозь несколько стен он звучал громко: разгорался спор в большом деннике на конце длинного узкого корпуса.
— …мертв. Уже десять лет. Я больше не могу смотреть на горизонт и ждать, что он вернётся.
Голос обычно смеющийся — сейчас грубый и жёсткий: Каюс.
— Ты так легко готов отказаться от нашего сына?
Я едва не ахнула, ладонь сама зажала мне рот. По тону не перепутать — королева Джиневра. И никогда я не слышала, чтобы она упоминала ребёнка.
— Это не «сдаться». Это — принять правду.
— Ты не была там. Ты его не слышала. Он звучал как Эрикс. Старше, но всё тот же Эрикс.
Пауза. Шорох. Я прижалась к стенке денника Дайти, боясь пропустить хоть слово. Часть меня шипела, что это не для моих ушей, но мысль о сыне в королевской семье тянула сильнее. В конце концов, и я несу ту же ношу их крови.
— Ты и правда помнишь его голос? — Каюс стал тише, и я ловила звуки. — Думаю — помню. Но с каждым днём он тускнеет, будто солнце выедает краску с ткани. Единственное, в чём уверен, — как он сидел в седле. Как будто мог обогнать само время.
— Он ещё там. Вайпер в маске — клянусь, это он. Иначе зачем ему прятать лицо?
— И даже если так? — голос Каюса взвился. — Змей лорда Аласдара — это всё ещё наш сын? Даже если он носит лицо Эрикса? Он не тот. Не после того, что, как говорят, сделал. Не после того, как мы его потеряли.
Грудь стянуло; шерсть Дайти расплылась — я бессознательно привалилась к нему. Он мотнул головой, бил копытом, а я выпрямилась, мир кружился.
Человек в маске — тот, кто привёз меня на смерть, а в итоге дал причину выжить, — сын Каюса и Джиневры.
Эрикс.
Странно давать ему имя. Месяцами он был в моей голове символом, не человеком. Бесплотной чёрной фигурой, безымянной угрозой Келвадану. Тем, ради кого я тренировалась стоять до конца.
Но я знала, что под металлом — человек: я видела эти бездонные глаза в лунном свете; чувствовала тепло его ладони у горла, когда мир сужается до дыхания и стали. Этот взгляд приходил в мои сны чаще, чем мне хотелось, — наверное, потому что он был первым, кого я встретила после долгого одиночества. И — потому что я боялась, чем обернётся его победа для Келвадана.
«Эрикс», — беззвучно сказала я. Верным казалось знать имя того, кто первым узнал моё, даже если знание резало, как лезвие.
— Мы должны попробовать, — снова королева, теперь — почти просьба. — Если мы просто…
Дверь конюшни распахнулась, и ввалился смех, лёгкий говорок — возвращались охотники. Подслушивать больше не выйдет, но и так голова гудела.
Я выскользнула из конюшен, только кивнула рекрутам — кто хвастался добычей, кто причитал о неудаче. Я думала о следующих неделях — и знание, с кем я на самом деле сражаюсь, легло тяжёлым камнем под рёбра.
На следующий день соревнований не было. Гостям города впервые дали без перерыва пройтись по рядам временного рынка. Я сидела в лавке Невена как в тумане, едва ловя его просьбы, пока перекладывала свёртки ткани. Перед руками налился свинец — как камень городской стены. Сабля в них была бы сейчас бесполезна.
Усталость была не от вчерашней охоты — от мыслей. Я знала, что надо спать — впереди новые испытания, — но сон не шёл. Стоило закрыть глаза — я распахивала их, боясь, что Вайпер снова придёт во сне. Раньше эти ночные появляния сбивали меня со счёта, но теперь, когда я знала, что человек, с которым я делилась странно близкими разговорами, — сын королевы, внутри пустело. Пустоту тут же хотелось забить злостью: как он мог уйти из такого дома, только чтобы вести войну против него и отобрать у меня единственную надежду на принадлежность.
Я думала, что должна принять решение, прежде чем снова встретиться с ним, — только не знала, какое. Я обязана выйти против него в Испытаниях и победить — кем бы он ни был под маской. Но образ, вспыхивающий в голове, метался: то бесликый воин — больше жизни, с руками в крови; то мужчина под металлом, чью мать просто хочет верить, что он вернётся.
— Я просил синюю ткань, Кира, — а если жара совсем меня не доконала, это красная, — заметил Невен. Я глянула вниз: так и есть.
— Прости, — буркнула я и поспешила за нужным свёртком.
Невен прищурился — не зло, но так, будто видел сквозь кожу клубок мыслей. Он уже раскрыл рот, но знакомый голос перебил:
— Кира!
Я обернулась: Хадеон стоял посреди пылёной «улицы» между рядами. К счастью, свои снежные меха он сменил на лёгкий клановый плащ, прячущий белую кожу от солнца. Под ним — распахнутая у горла туника, из которой выглядывала светлая полоска волос на груди.
Я невольно улыбнулась, несмотря на всё.
— Ну как вам Испытания?
Его внимание встрепенуло что-то под грудиной — вместе с надеждой. Может, его тёплость ко мне означала, что его можно склонить на сторону Келвадана.
— Жарко, — признался он, обмахнувшись и криво улыбнувшись. — Лайалл решил торчать в дворце и не высовываться, если только нет боя посмотреть. А меня любопытство выгнало. Хотелось увидеть, что кланы привезли. Проведёте?
Я покосилась на Невена — была готова сказать Хадеону, что нужно помогать в лавке. Но Невен только приподнял брови, и улыбка тронула уголок губ:
— Иди, погуляй. Ты заслужила хоть каплю праздника, раз уж сама в нём участвуешь.
Я кивнула благодарно, обогнула скамью с тюками и вышла к Хадеону. Он улыбнулся по-дружески и предложил мне показать дорогу. Я почти чувствовала взгляд Невена в спину, обернулась — а он уже принимал следующего покупателя.
— А это что? — Хадеон остановился у низкого стола с украшениями. Фиолетовый стяг над шатром показывал клан Вектурна — и в работах повторялся их пёс.
Я посмотрела на вещицу, на которую он указал: плоский серебряный диск с оскаленной собачьей мордой. Глаза сверкали тёмно, как огонь из глубины земли. Я наклонилась — блеск давали крошечные камни.
Хозяйка киоска кивнула, и я взяла брошь в руки. На обороте — мощная застёжка.
— Ими скрепляют капюшон, — объяснила я. Я сама таких не носила: большинство просто перекидывает край ткани, когда солнце злое, но для праздников дарёные застёжки надевают.
— Эта — особенная, — подалась вперёд торговка; узловатая рука с солнечными пятнами постучала по резьбе. — Глаза из кровавого стекла.
— Кровавого стекла? — переспросил Хадеон, склоняясь ближе.
Пока он заглядывал через плечо, его ладонь легла мне на поясницу, мизинец задел кожу в щёлке между укороченным жилетом и брюками. Мышцы свело сами собой — голая кожа в незнакомом месте, — но Хадеон не заметил: смотрел на застёжку. Я вдохнула и отпустила зажим. Мне нельзя было шарахаться — слишком многое зависело от того, расположим ли мы его к себе.
— Для кланов это — одно из самых ценных, — зашептала торговка, как секрет. — Песок пустыни смешивают с кровью и обжигают. Эти сделаны с кровью самого вождя Вектурны. Твёрже алмаза. Носишь — магия пустыни сильней, и её благоволение рядом. Обруч Чемпиона, которым увенчают победителя, усыпан кровавым стеклом, огранённым под камень. Говорят, его делали из крови первого лорда, пересёкшего пустыню.
Я наклонила голову, вспоминая. Лорд клана Падра носила саблю с кусочком такого стекла в навершии — когда я была с ними. Шептали у костра, что сила камня позволила ей свергнуть прежнего вождя и возглавить клан.
Две огромные пластины кровавого стекла, самые большие из виденных мной, — закрывали вход в гробницу Аликс на вершине дворца.
— По мне — как тёмные рубины, — равнодушно пожал плечами Хадеон.
— Я пока не ищу способов усиливать магию, — сказала я и положила застёжку.
— А что вы ищете? — Он убрал ладонь с моей спины и взял другую безделицу. Тело отпустило, но привычного облегчения от прекращения чужого прикосновения я не ощутила. Может, я и правда учусь жить ближе к людям. А может, дело в Хадеоне — рядом с ним трудно напрягаться.
— Может, серьги? — Он поднёс к моему лицу пару серебряных подвесок, прикидывая.
Солнце уберегло: щёки и так тёмные, но кровь всё равно плеснула.
— Я не очень по украшениям, — призналась я. — И уши не проколоты.
— Просто своего не видели, — не отступал он. Теперь пальцы нашли золотой наруч в виде свернувшейся змеи. Он надел его мне на левое плечо — точно в впадину между бицепсом и дельтой.
— Ей идёт, — отметил, любуясь. — Я ещё в первый вечер понял: золото к вам ложится.
Я вскинула взгляд удивлённо. Ужин с послами был много недель назад; я почти забыла золотую пыль на щеке и нижней губе — хотя отмывалась потом неделю.
Хадеон и бровью не повёл, повернулся к торговке:
— Сколько?
Я не успела возмутиться суммой: он уже высыпал монеты. Я плохо дружила с монетами и их весом, но даже мне было ясно — отдал маленькое состояние. Торговка ждала торга — у кланов так принято, — но он просто улыбнулся мне широко, будто не позволил себя ободрать за блестящую бесполезную штучку.
— Зачем вы это? — правая ладонь сама легла на металл — он быстро грелся на коже.
— Говорят «спасибо», — заметил он и уже скользнул к следующему шатру. — И, как я говорил, не вредно быть на хорошем счету у будущего Чемпиона Пустыни.
— Я ещё не Чемпион, — догнала я. — Всего лишь прошла первый круг. Кто знает, что будет завтра.
— Я как раз хотел спросить: вы не догадываетесь, что за испытание?
— Никто не знает. Так честнее: проверяют умение и благоволение пустыни, если не дают подготовиться.
— Жаль. Я был бы рад подсказке, — легко сказал он, хоть и звучал искренне разочарованным. Я сама старательно не думала о завтрашнем: лишь приказ — явиться к воротам на рассвете. Теперь тревога вернулась разом, как удар под дых.
— Чем так пахнет? — спросил Хадеон, оглядываясь — мой смутный вид он не заметил.
Я тоже вдохнула — тёплая тягучая сладость, пряности, щекочущие нос. Я указала на соседний киоск, у которого жарило глиняное жерло.
Мы подошли; запах стал почти знакомым, только пряности добавляли чужого.
— Фаршированные финики? — предложил пекарь.
— Пахнут чудесно, — кивнул Хадеон и тут же отсчитал монеты за стопку блестящих плодов.
Он протянул их мне, сам закинул один в рот. Рука моя протянулась автоматически: я не привыкла отказываться от еды. Но, когда сладкий соус потёк по пальцам и запястью, я вспомнила — финики я не люблю. Слишком много дней, когда это было единственное, что было.
Хадеон, разумеется, не знал. Он улыбался и тянулся за ещё одним:
— Божественно.
Я кивнула и послушно прожевала. Он никак не мог знать о моей неприязни. Один-единственный раз я говорила об этом — и то во сне.
От этой мысли по шее побежал холодок. Я обернулась — и успела поймать металлическую маску Вайпера у соседнего ряда. Он взглянул на меня — и тут же свернул и исчез.
Я взяла ещё один финик и разжевала зло, позволяя липкой сладости вытеснить из головы уязвимость ночных разговоров.