Вайпер
Ждущие своей очереди пасть ниц перед королевой держались от меня подальше. Я не стал их разубеждать, оставив ладонь на рукояти кинжала, заткнутого за кушак. Многие тут были из кланов, уже примкнувших к клану Катал, — они наслышаны о моих способах убеждения. Остальные — из пяти строптивых кланов — знали, на что я способен, чтобы согнуть их в нужную сторону. Пусть в самом Келвадане байки о Вайпере ходили мало, внешности и шёпота воинов хватало, чтобы в воздухе проступило беспокойство.
Я едва не фыркнул. Смешно: меня легче узнают с закрытым лицом, чем без. Но в маске я — не человек, а пугало. Змей клана Катал. Так мне и надо.
Зубы скрипели — я не замечал, как сжимаю челюсть, пока очередь ползла вперёд. Череп теснил шёпот пустыни, с каждой ступенью становившийся настойчивее, будто сама она торопила меня к началу. Дорога сюда дала времени вдоволь — успел примириться с тем, что стану на колено перед королевой. Надо — значит надо. У меча нет гордости. Лишь воля того, кто его держит.
Но стоило приблизиться, пустыня шевельнулась сильней. Я уловил силуэт королевы — почти как в памяти, только смягчённый временем. Осанка всё так же выпрямлена до боли. Я ожидал, что шёпот перейдёт в крик, как увижу её, — вместо этого он остался упругим поводком у основания черепа, тянущим к цели, которую ещё не вижу.
Мгновение, растянувшееся в вечность, — и вот толпа расступилась, и я один стою на главной дороге перед входом в Келвадан. Я не смотрел ей в лицо, когда шагнул вперёд и опустился на одно колено на утрамбованный песок в нескольких шагах от королевы.
— Перед лицом песков клянусь испытать мою кровь против всякой иной в Пустыне Баллан — одной силой тела и железом воли.
Я повторил те же слова, что и все до меня. За моей маской — резкий вдох королевы. В краю зрения тень — женщина рядом с ней, рука на оружии, привычно, рефлекторно.
Я завершил клятву и поднял голову — и впервые за десять лет встретил взгляд моей матери.
Плотный гул голосов и весёлый гам сочился сквозь полог. Я сидел на циновке, скрестив ноги, и водил бруском по лезвию сабли. В боях испытаний мне ей не махать — там выдадут затупленную, — но руки работали по привычке. Формы дают мне покой — и уход за оружием тоже. Шёпот унимается, когда всё на месте и остро.
Покой сегодня был нужен. Магия продолжала прощупывать узду. Я держался за жгучую боль в спине — вздувшиеся полосы ожогов ещё кололи, — но рана почти стянулась, отзывалась лишь, когда ножны тёрли по рубцу. Надо было попросить лорда Аласдара поставить ещё одну метку перед дорогой, но я не думал, что меня тут поведёт. В своих силах я уверен. Встреча с матерью тоже прошла без эксцессов.
Да, она побледнела. Да, на миг замялась, прежде чем принять мою заявку. Шпион Орен предупредил её, что Вайпер придёт — и зачем. Она успела понять: запретит — толкнёт кланы в объятия лорда Аласдара. Отточила лицо до нейтрального — пока не услышала мой голос. Неудивительно, что сомневается: маска, да и голос за десять лет сел и окреп — мальчишка ушёл из города, вернулся мужчина. Я даже оставил меч с Алзой — на случай, если узнает его и найдёт повод. Считала меня мёртвым; теперь, встретив знакомость в чужом, она, конечно, усомнилась в себе.
По песку у входа в палатку прошуршали шаги. Я поднял голову как раз к тому моменту, когда полог откинулся. Женщина вошла без приглашения, скрестила руки и уставилась, потемнев глазами. Я, не снимая маски, склонил голову — узнавая стойку и жёсткость взгляда.
Адерин.
Её глаза метнулись от моей маски к сабле на коленях, и я напрягся. Её не обманешь: клинок принадлежал моему прадеду, мне его подарили на шестнадцатилетие. Единственная вещь, что я унёс из Келвадана той ночью. Длиннее всех, что я видел, с изогнутыми дужками гарды — не перепутаешь.
Она стала жёстче, чем была. Хотя и прежде мягкой не была. Голова выбрита под полосу тату — отметина давних времён, клановая. Не ждал бы такого на той, кто служит Келвадану до костей.
— Эрикс. — Одно имя прозвучало и вопросом, и обвинением сразу. Я не ответил, лишь дрогнул глазом. Даже лорд Аласдар не зовёт меня по имени — немногие его знают.
— Я знала, что это ты. Сними эту идиотскую маску. Она не спрячет тебя.
Я пропустил мимо.
— Зачем пришла?
— Зачем? Зачем—почему ты дал Джиневре считать тебя мёртвым десять лет? Заставил её — нас — думать, что мы тебя потеряли?
Сабля щёлкнула, уходя в ножны.
— Вы меня потеряли. И продолжаете терять пустыню.
Глаза Адерин вспыхнули в каменном лице. Знакомое выражение зашевелило что-то внутри, но я стоял.
— Ты не можешь так с ней. — Голос почти шёпот, но чистый, перекрывающий шум праздника снаружи. — Мы знаем, что будет, если ты победишь.
— Запретите мне участвовать?
— Королева Джиневра на это не пойдёт.
— Тогда говорить не о чем. Я стану Чемпионом Пустыни — и уйду из Келвадана.
— Я бы не зарекалась, — буркнула она, но отступила к выходу.
Я пожал плечами. Даже если она сама пойдёт на круг — когда-то именно она была ближе всех к тому, чтобы меня прижать, — со времён моего ухода я вырос в разы. У лорда Аласдара учили иначе. Я её одолею.
Я потянулся за кинжалом — довести кромку — и ждал, когда уйдёт.
— Эрикс. — Она оглянулась, ладонь на пологе. — Нарушишь мир испытаний — я остановлю тебя. Любой ценой.
— В этом можешь не сомневаться, — сказал я честно. И без сомнений, что Адерин сделает всё. — Мне нельзя жульничать по той же причине, по какой нельзя тебе. Люди должны верить своему Чемпиону, иначе пустыню не спасти.
— И люди поверят Чемпиону Келвадана. — Она исчезла в ночи, а я задержался, прикидывая, на кого поставила. Будь Орен жив, я бы знал, кто опасней. Да и плевать. Я здесь. Я сделаю то, что должен.
Я закончил точить кинжал, лёг на циновку. Маску снял, положил рядом, как и саблю — чтобы рукой достать. Завтра начнутся Испытания Баллан. Я выйду из них первым.
Ряд соперников в седле тянулся так далеко, что конца не было видно. Я и не искал лица. Мы стояли спиной к громоздящемуся городу, глядя, как небо темноту сменяет серым, серое — бледно-оранжевым. Солнце готовилось прорезать кромку.
Алза била копытом и клала уши, словно спрашивала: «Долго ещё?» Я похлопал по шее — терпения у меня было не больше. Хотелось провалить первый тур поскорее — нет, не провалить, пройти; объявили ещё до рассвета: охота. Вернёшься к полудню с чистым трофеем — идёшь дальше. Не успеешь — выбываешь. Мне не терпелось к задачам посложней. Больше того — хотелось уйти в открытый песок и из тени Келвадана. Слишком густая, спрессованная жизнь вокруг, умноженная наплывом гостей, превращала шёпот пустыни из зануды в приказ. Сделай что-нибудь. Хотелось вылезти из собственной кожи. Но чего именно требует магия за мгновение тишины — непонятно. В ближайшие недели битв насмерть не будет — значит, передышки вряд ли дадут.
История испытаний кровава, но умышленное убийство соперника запретили со времён основания Келвадана — Келвар был последним Чемпионом, кто отрубил голову в финальной дуэли. Теперь дуэли идут затупленными клинками, а грязные приёмы не прощают. И всё равно каждую двадцатую весну кто-то гибнет — то случай, то воля пустыни. Наверное, ради этого и придумали открывающую охоту: срезать зелёных и бесполезных, пока до смертельного не дошло.
Наконец солнечный диск показался — строй рванул. Салаги понеслись вскачь кто куда; опытные всмотрелись по сторонам, выбрали направление. Я тронул Алзу на восток — наоборот от большинства, что ринулось на равнины к стрелолисту, где пасутся ориксы.
Правила не уточняли, на кого охотиться. Требование одно: чистый убой, принести добычу к срединному костру лагеря, пока солнце встанет в зенит. Многие пойдут за ориксами — медленнее, их много, — но толпа охотников спугнёт, разметёт стада. Хищник — красный волк или каракал — рискованней, зато там меньше суеты и охотников-энтузиастов, способных загубить мне выстрел.
Позади ещё слышались копыта — пара-тройка решила последовать моему ходу, — но вскоре звуки рассеялись, и мы с Алзой остались одни среди дюн. Зефир спал в палатке, голову под крыло. На задания я его не беру — даже на охоту, хотя толк был бы. Никаких поводов обвинить меня, будто не по правилам. Из-за таких поводов лорду Аласдару вход в Келвадан и закрыт.
Алза насторожила уши, и я остановил её, прислушиваясь. Вдали, там, где золотел выступ скал, тихо повизгивали — каракал. Хорошо бы их было мало — я быстро управлюсь.
Через спину вытянул короткий лук и тугой колчан. Сабля на охоте мне не помощник, но без неё я не езжу.
Алза пошла тише — я попросил её голенями — и стала ставить ноги мягко, как кошка. Подкрасться на лошади тяжелей, но если что — погоня в седле, и против стаи преимущество у меня.
Мы подошли к изломанному краю, визг и рычание усилились, ударяясь о камень. Я наклонился, заглянул — один каракал склонился над небольшой тушкой, должно быть, неудачный ушастый заяц или скальный суслик. Ему повезло — теперь повезёт мне.
Я наложил стрелу, воспользовался тем, что зверь занят, и тщательно прицелился. Втянул запах земли и крови на песке, позвал пустыню вести стрелу. Я не лучник, я мечник. Но пустыня не давала мне голодать, пока я служил ей, — мои стрелы летели куда надо.
В этот миг нити магии дёрнулись, как необъезженная кобыла на поводу. Я отпустил тетиву — и прежде чем стрела долетела, из-за невысокого уступа сорвалась на каракала капюшонистая фигура, прятавшаяся, где я не заметил. Упала ему на спину. Каракал взвизгнул — и оборвался.
Стрела звякнула о камень над её головой, задев в ладонь — в нескольких пальцах. Голову она вскинула — и меня прибили на месте пара золотых глаз. Я будто не мог пошевелиться: лук всё ещё у щеки.
Она — теперь я видел: женщина — распрямилась и выхватила саблю с плеча, оставив короткий нож воткнутым в шею каракала, прямо под черепом. Чистый укол — перерублен спинной мозг, мгновенная смерть.
— Кажется, на охоте запрещено трогать других соперников, — сказала она в обвинительном тоне, но держала клинок так, что особой неохоты драться я не заметил.
— Я стрелял в каракала, — признал я. Мне не за чем оправдываться, но в голосе было что-то знакомое — зацепило; я ловил, откуда.
— Добыча моя. — Сабля щёлкнула, возвращаясь в ножны. Она перешагнула через зверя, не поворачиваясь ко мне спиной — недоверяла. И правильно.
Она выдернула коротыш из шеи — нож едва с ладонь, — вытерла о штаны и сунула за пояс. Кровь размазалась по бёдрам и животу, и от этого зрелища во мне шевельнулось странное.
— Маловат нож для каракала, — вырвалось раньше думы. Надо бы поискать новую цель, но ноги будто приросли к боку Алзы. И кобылица сама не рвалась идти.
— Лучше пращи. Да и я отвлекла его тушкой суслика — заранее бросила.
Я наморщил лоб — маска толкнулась в брови.
— Раз уж у тебя уже был суслик — зачем каракал?
Взгляд, которым она меня прибила, выворотил что-то в памяти. Я увидел те же глаза — и у горла моё лезвие, и воздух, трещащий от магии. Этот взгляд приходил ко мне в сны слишком часто за последние месяцы.
— Кира, — выдохнул я, перебивая её ответ. Месяцы прошли с той ночи, когда она назвала имя, которого я и не спрашивал, — а я всё просыпался с ним на языке. То, что она ушла, меня раздражало; то, что я позволил — бесило. Дважды я не решился перерезать ей горло, и мысль о том, что где-то живёт последняя, кто видел моё лицо, чесалась, как заживающий клеймённый шрам. Да, я тогда повернулся к огню — тушить горящие шатры — а она рванула в ночь. Я решил — не выжила. Сны… считал их памятью о собственной слабости. А теперь Кира стояла передо мной — другая. Где раньше спутанные тёмные волосы — теперь тяжёлая, блестящая в солнце масса кудрей, самый тёмный каштан. Щёки налились, сердцеобразное лицо стало чётче; глаза глубоко посажены, над ними смелая дуга брови — вид гордой силы. Внешность изменилась — неудивительно, что я не узнал сразу, — но упрямство во взгляде осталось прежним.
Она рывком поднялась и снова выхватила саблю, серебряный клинок вспыхнул у меня перед лицом.
Я опустил лук и поднял ладони.
— Я намерен соблюдать правила Испытаний. Ты в безопасности… пока.
Она не вложила клинок, но опустила кончик на пару дюймов. Цокнула языком — и послышались копыта. Когда из-за поворота вышел золотистый жеребец, я едва не поперхнулся.
Боевой конь лорда Аласдара — Бладмун — подошёл к женщине как ни в чём не бывало, хотя я заметил, как тёмный глаз скользнул по мне — и мне померещилось презрение. Думаю, мой взгляд не был мягче: не раз его удар ломал мне рёбра. Я мог бы догадаться, что Кира увела его в ту бурю, но скорее верил, что он сам ушёл, когда сверкнула молния. Он почти дикий. Никого не любит — даже лорда Аласдара.
Похоже, что-то изменилось. Бладмун ткнулся ей в грудь, игнорируя обнажённую сталь, выпрашивая ласку. Она не отводила от меня взгляд, но потрепала его по носу. Я помнил, как едва не лишился пальцев, когда попытался коснуться — зубы у него быстрые.
Я перекинул лук за плечо и подавил вздох. Кто бы она ни была для пустыни, рядом с ней меня расшатывает. Мне нельзя терять фокус — слишком многим это грозит.
С оружием в ножнах Кира стала спокойней. Одной рукой она подняла каракала и легко вскинула тушу на спину жеребца. Сама прыгнула следом — на такую высоту — будто ничего.
— Я не знаю, что ты задумал, но тебе это не сойдёт с рук, — бросила она, разворачивая коня коленом. — Я знаю, что вы готовите Келвадану. Мы готовы. Я не дам городу пасть.
Она тронула Бладмуна и ушла лёгким кантером к горам, подняв пыль. Я прищурился ей вслед — и лишь тогда понял, как высоко уже солнце.
Я потратил на неё слишком много времени. А мне ещё нужно было принести собственную добычу к полудню.