По ночам коридоры Дома Крови становились задумчивыми и тоскливыми.
Это был один из тех туманных часов перед рассветом, когда время тянется неестественно долго. На сегодняшнем занятии Каллен загнал меня до изнеможения, гоняя оборонительные удары, пока у меня не дрожали руки и ноги, но сон после так и не пришёл. Я бродила по пустому нижнему этажу; у бедра мягко шуршала о юбку кожаная сумка. В ней — свитки от Гектора и Друстана; уж если я не сплю, стоит потратить это время с толком.
В Доме Земли в этот час нашлись бы ещё фейри — кое-кто из Благородных вставал в сумерках и спал на рассвете, — но большинство моих домочадцев жили по распорядку слуг. С ними я, скорее всего, и проснусь рано, несмотря на бессонную ночь. Так бывало и прежде, когда я служила у Лары: засиживаешься на её вечеринке, а утром — на ноги из-за дел. Я слишком привыкла жить на обрезках сна.
Впрочем, у бодрствования была одна польза. Последние ночи я прислушивалась к кошмарам Ани и с облегчением замечала, что их, кажется, стало меньше. Она всё ещё выглядела выжатой и всё ещё избегала меня, но Триана присматривала за ней, и я старательно держалась в стороне.
Почти. По дороге я заглянула на кухню, отрезала ломоть чеддера, аккуратно нарезала его, накрыла полотном и уложила на серебряный поднос, потом завернула в ближайший кабинет и захватила книгу, которую заприметила днём. Небольшая иллюминированная рукопись с фейрийской поэзией, с крошечными затейливыми миниатюрами вокруг каждой буквы-заставки. Аня мечтала учиться разрисовывать рукописи — может, это напомнит ей о той надежде.
Я поднялась наверх, чтобы оставить поднос у её двери. Плед, который я оставила утром, всё ещё лежал там — рядом с мешочками трав для ванны, принесёнными прошлой ночью; они были брошены кое-как, будто она поглядела и оттолкнула. Сердце сжалось, когда я устроила рядом сыр и книгу. Если она не хочет ни говорить со мной, ни принимать дары — по крайней мере, она знает, что я о ней думаю.
Я спустилась. Кристаллы в потолке давали тускло-красное освещение везде, где я шла, и гасли за спиной. От этого яростные краски гобеленов казались ещё насыщеннее, а прожилки в мраморном полу, дневной порой — гранатовые, теперь чернели, как тушь.
Наконец я услышала жизнь — всплески и смех, тонкое перебирание лирных струн. Я пошла на звук и вышла в купальню, в которой ещё не успела толком побывать. Плитка скользила, из трёх горячих источников поднимался пар, утяжеляя воздух. Высеченные головы горгулий изрыгали воду в бассейны, а по дальней стене низвергался занавес крови и исчезал в скрытых каналах, что бежали по всему дому.
У одного бассейна на краю сидел сатир из Дома Иллюзий и перебирал лиру для нимфы Света, что, визжа и смеясь, плескалась то в воде, то из воды — сияние её едва прикрытого тела превращало капли в алмазы. У следующего бассейна трое людей грели ноги. Первая — наша новая старшая служанка Надин. Шательен на поясе дриады сверкал во влажном воздухе, а из-под юбки, задранной до колен, на её золотистой коже шли завитки коричневой коры.
Я с удивлением узнала рядом Мод — на ней был мешковатый ночной холщовый халат, словно её выманили из постели на полуночное замачивание. Рядом — её друг Бруно, с узнаваемой белой бородой и блестящей лысиной. Они разговаривали летящими вспышками пальцев, пока Надин с улыбкой следила за ними и иногда смеялась шуткам Бруно. Как и многие слуги, дриада выучила человеческий язык жестов, чтобы работать с людьми.
Моя тоска немного схлынула. Все пятеро были из разных миров — и вот они, вместе, просто наслаждаются обществом друг друга. Даже Мод оттаяла, с каждым днём отдыхая и чувствуя себя в безопасности всё свободнее. Видеть её с Низшими — лишнее подтверждение того, что я поняла о ней в самый первый день: как бы она ни насторожилась, шанс незнакомцу она всё равно даст.
Нимфа заметила меня и пискнула, едва не плюхнувшись в воду. Сатир бросил лиру, чтобы её подхватить, а трое людей разом вскочили на ноги. Мод только вскинула брови и осталась парить ноги; Бруно было попытался подняться, но поморщился и отмахал жестом:
— Чёртовы колени.
— Принцесса Кенна, — сказала Надин, низко присев. — Чем можем служить?
Я вскинула ладони, расстроенная, что разрушила момент:
— Просто проходила. Не обращайте на меня внимания.
— Вам ведь что-то нужно, — сказала Надин.
Я натянуто улыбнулась:
— Нет, спасибо. Пожалуйста, продолжайте. Я лишь иду в библиотеку.
Я повернулась и ушла, пока она не задала тот вопрос, что вертелся у неё на губах. Нужен ли вам напиток в библиотеке? Устраивает ли подбор книг? Принести ли ещё что-нибудь?
В груди разлилась глухая боль. Я больше не из прислуги. Я не могу плюхнуться рядом, опустить в воду уставшие ноги и посплетничать о Благородных.
Библиотека была уютной: полки занимали каждый дюйм стен, в середине — зона для чтения. Я опустилась на полосатый красно-серый диван, вынула из сумки два свитка, сломала оранжевую печать первого письма и принялась читать.
Я просила Друстана и Гектора конкретики: что они намерены делать с людьми, живущими в Мистее, и как собираются взаимодействовать с деревнями вроде Тамблдауна теперь, когда границы открыты. У обоих — хорошие положения, что меня порадовало. Больше не будет принудительного служения и увечий, а людям, уже оказавшимся в Мистее, дадут возможность вернуться домой — с золотом. Оба предлагали помощь с эвакуацией — если сделать её быстро. Каждого фейри придётся задействовать, когда начнётся бой.
Люди могли бы уйти из Мистея хоть завтра — сопровождение уже устроено. Я гадала, решит ли Мод всё-таки уехать. А Триана — или её доброта и вечная готовность помогать удержат её здесь, пока другим нужно убежище. В Мистее оставались и такие, кто не перешёл в Дом Крови, люди, которые никогда не поверят фейри — даже если фейри предлагает побег.
Гектор и Друстан предвидели и это: оба предложили платить тем, кто останется. Друстан считал, что каждый дом должен взять часть людей — дать кров и жалованье; Гектор — что их надо селить отдельно и платить из казны.
Я провела пальцами по косым строчкам почерка Гектора и по элегантным завиткам Друстана, разрываясь между двумя взглядами. Гектор давал им долю независимости, и мне было страшно за любого человека, которого бы отдали под Свет или Иллюзии. Но Друстан настаивал: каждый дом обязан участвовать в исправлении нанесённого ущерба. Пока кто-то наблюдает за их благополучием, — писал он, — ответственность — лучший путь вперёд.
В конце концов я решила: разумнее путь Гектора. Даже при проверках людей нельзя доверять фейри — они слишком жестоки и лживы. Если такой, как Торин, получит власть над людьми… Лучше не думать.
Во второй половине писем оба переходили к внешним связям. Гектор был готов восстановить контакт с деревнями за Болотом сразу после будущей гражданской войны; Друстан осторожничал: говорил, что узоры насилия слишком глубоко вросли в мышление фейри, и нам нужно время, чтобы это переломить, прежде чем рисковать новыми жизнями. В этом я соглашалась с Друстаном.
Меня накрыла досада. Ответ на вопрос, кого выбрать королём, яснее не становился — так было и во всех прочих пунктах, что я читала до этого. Я швырнула бумагу и вдавила костяшки ладоней в песок усталых глаз.
— Я к этому не готова, — прошептала.
Кайдо ласково сжался вокруг моего предплечья. Скукотища.
— «Скукотища»? — устало рассмеялась я, опуская руки. — Полагаю, тебе нравятся занятия повеселее, чем чтение.
Лучшие истории читаются в россыпях внутренностей.
Я поморщилась:
— Я предпочла бы не потрошить союзников. — Вздохнула и откинула голову на спинку дивана. — Почему я не могу просто выбрать?
Потому что, если я выберу неверно — погибнут люди. Наши армии будут драться иначе — в зависимости от вождя. Наш союз может расколоться.
Тебе тяжело в этой роли. Голос в голове изменился — дальний, ровный — и я вздрогнула. Осколок Крови обычно бесил молчанием: иногда отвечал на вопросы, но в остальном будто охотно предоставлял мне спотыкаться самой.
Я не пыталась с ним говорить — и напоминание о том, насколько он силён, встревожило. Это — щепа бога. Даже эхом чего-то большего он способен заглянуть в мою голову и вытянуть мысли.
А вот теперь тебе интересно, как у меня дела на этой должности? — отозвалась я мысленно, ощутив укол обиды.
Мне всегда интересно.
Но сейчас ты готов вмешаться.
Я не вмешиваюсь в дела фейри.
Я снова провела ладонями по лицу, натянула кожу под глазами вниз:
Не понимаю. Ты вмешивался на испытаниях.
Там было иначе.
Конечно. В Мистее у всего — условие и исключение.
Ты сосуд для части силы богини, — сказал Осколок, видимо решив умиротворить моё раздражение. — Я помог даровать её тебе и могу научить малым вещам — как пользоваться. Но всё должно быть совершено твоей волей.
Иногда я чувствовала себя стоящей на краю огромного озера знаний и истории, и всё, что я знала о мире, — лишь рябь от единственного пальца ноги, опущенного в воду. Осколок, дерево, дом, теперь и я — все мы осколки чего-то столь необъятного, что у меня не хватало воображения. Как звали богиню? — спросила я.
Таким вещам не дают имён — по крайней мере, не в том смысле, в каком понимаешь их ты.
Голова начинала раскалываться, тошная мутность от недосыпа ползла от затылка к глазам. Почему ты говоришь со мной?
Ты разрываешься, — сказал Осколок. — Я хочу знать, почему. Хочу понять, как ты понимаешь свою правду.
Какова была моя правда? Я уставилась на книжные полки, пытаясь подобрать слова к этому гложущему, поселившемуся в животе беспокойству. Теперь у меня есть вся эта сила, — сказала я Осколку, — но я всё равно просто… я. Я не стала от этого мудрее, не стала лучшим политиком — ничем. Я не знаю, как восстановить равновесие. Ты создал меня, а потом… — мысль оборвалась: я не была уверена, стоит ли договаривать.
Осколок ждал. Я ощущала его внимание мягкой пульсацией в лбу, будто маленькое существо дышит — вдох, выдох.
Я вздохнула и опустила плечи. Ты вернул меня из мёртвых — и просто… оставил. Словно тебе всё равно, провалюсь я или нет.
Ты боишься, — прошелестел Осколок.
Осколок всегда поощрял меня к честности. Или, по крайней мере, Кровавое Дерево — но они были одной сущностью, как отдельные грибницы, тянущиеся от материнского мицелия. Вероятно, безымянная богиня любила правду — и потому один и тот же вопрос задавался мне снова и снова в разных обёртках: Жалеешь ли ты?
Что такое страх, как не сожаление о том, чего ещё не случилось? Признание сорвалось само: Что, если я не смогу сделать Мистей лучше? Что, если из-за меня погибнет больше людей? Что, если я недостаточно фейри для этой роли?
Ты хочешь быть больше похожей на фейри?
Нет, — отозвалась я мгновенно.
Хотя я им завидовала. Они шли по миру так, словно он у них в долгу. Мне хотелось такой уверенности. Хотелось уверенности, и силы, и мести врагам — не только Имоджен, Торину или Ровене, но и всем фейри, кто лучше бы смотрелся под несколькими лопатами земли. Всем, кого я уже ненавидела, и тем, кого ещё научусь ненавидеть.
Имоджен сказала: фейри любят развлечения, но смерть — не меньше.
Наверное, я и правда хочу быть на них похожа, — призналась я.
Любопытно, — сказал Осколок.
Давление в голове исчезло. Я осталась одна в пустой комнате — не ближе к ответам, чем прежде.
***
Люди заполнили внутренний холл Дома Крови. На них были крепкие ботинки и дорожные плащи, у каждого — кожаная сумка с золотом из моих кладовых. Фонтан журчал посреди них, и, хотя обычно они обходили бы этот алый бассейн стороной, сейчас атмосфера была такой лихорадочно-весёлой, что на разбрызганную кровь никто и внимания не обращал.
Веко тянуло вниз, голова была ватной — удалось урвать всего пару часов сна, — но противиться этому подъёму было невозможно. Вот-вот должны были явиться солдаты Огня и Пустоты — сопроводить людей через Болото к новой жизни, и одна мысль о бегстве пьянила.
Ко мне подошла Триана. В отличие от остальных, на ней было красное домашнее платье и шлёпанцы — потому что сегодня она не уезжала. Она хотела остаться ещё на неделю — как раз после середины месяца, — чтобы убедить как можно больше людей поверить обещаниям Дома Крови. Друстан сказал, что готов устроить второе сопровождение — но это будет последнее до конца войны.
— Ещё кто-нибудь идёт? — спросила я Триану.
Она покачала головой:
— Тринадцать всё ещё не уверены. Боятся, что провожатые их казнят.
Я не знала, как дать им доказательство, что исход будет хорошим. Письмо от кого-то, кто благополучно обосновался? Но если и этого мало, и они захотят остаться — Дом Крови останется для них домом.
— Мод? — спросила я.
Триана сморщила нос:
— Обоими ногами упирается — остаётся со мной.
Нет ничего удивительного. Я глубоко вдохнула и задала вопрос, которого боялась больше всего:
— А Аня?
— Не открыла дверь. Думаю, она ещё спит.
Стыдно признавать, но я ощутила облегчение. Она не ответила и на мой стук — значит, вот-вот упустит возможность уйти. Хотеть, чтобы она осталась, — эгоистично, и всё же я поспешила наверх, чтобы разбудить её и спросить, чего она хочет сама.
Сыр и книга исчезли где-то ранним утром. Я постучала в дверь Ани — тишина. Повернула ручку и заглянула внутрь. В комнате было темно, пахло прокисшим вином и немытой кожей. Одеяла свалены к изножью, но самой Ани в них не было — она спала за столом, уткнувшись лбом в раскрытую книгу.
Я шагнула — и под сапогом что-то хрустнуло. Осколки винного бокала.
Грудь стянул знакомый до боли страх.
— Аня? — позвала я тихо.
Её дёрнуло — и тут же затрясло. Рот раскрылся в беззвучном крике.
— Аня, — повторила я громче.
Она рывком села, хрипло вдохнула — стул едва не опрокинулся. Я кинулась его придержать, но Аня глухо рыкнула, отскочила и рухнула на пол.
Ужаснувшись, что напугала её, я присела на корточки, подняв пустые ладони:
— Это я. Это Кенна.
Её лицо было мокрым. Она яростно замотала головой:
— Я не сплю. Я не сплю.
— Ты проснулась, — мягко сказала я. — Только что.
Слёзы полились сильнее:
— Как мне понять?
Я не могла вообразить, как это — не знать разницы между сном и явью. Но её шесть месяцев пытали иллюзиями. Как убедить её, что она в безопасности?
— Помнишь, когда нам было по тринадцать? — спросила я. — Мы нашли ежевику в лесу к югу от деревни.
Она всхлипнула, вытерла нос тыльной стороной ладони. Глаза всё ещё лились, но она слушала.
— Ты уже была достаточно высокая, чтобы дотянуться до верхних кистей, если вставала на носочки, — продолжила я. — А я злилась, что почти не расту. Откатила брёвнышко и залезла на него — и тут же шлёпнулась прямо в колючки. Руки все изодрала, а ты, вытащив меня, едва не свалилась от смеха.
Забавно, какие воспоминания делаются дорогими со временем. Тогда, в тринадцать, валиться в ежевику было позорно; я рыдала и кричала на Аню, прежде чем мы помирились. А теперь я думала о тёплом солнце, о соке на подбородке — и о подруге, которая умеет смеяться надо мной и при этом бережно промывать царапины.
— Ты так и не доросла, — прошептала Аня.
Я тихо хмыкнула — больше выдох, чем звук, — потому что в этих словах эхом проклюнулась знакомая мне Аня:
— Не доросла, — подтвердила я. — Ты не спишь, Аня.
Она поднялась; я — следом.
— Надо было вовсе не спать, — сказала она, упираясь ладонью в стол.
— Что ты имеешь в виду?
Она покачала головой. Кожа под глазами посинела от усталости, её шатало. Когда она провела рукой по лбу, пальцы дрожали. Казалось, она вот-вот рухнет.
В таком состоянии ей нельзя через Болото. Снова — стыдное облегчение: я не готова её отпускать. Через неделю будет ещё один вывоз — мы успеем всё обсудить, решить, что лучше: остаться под моей защитой в Мистее или попробовать собрать осколки прежней жизни в Тамблдауне.
— Почему бы тебе не лечь? — предложила я. — Я пришлю тёплого молока.
Она обхватила себя за плечи:
— Не надо.
По дому прошла рябь магии и отозвалась в моей голове — будто муха задела край липкой паутины, а я, паук, почувствовала вибрацию. Прибыли солдаты Пустоты и Огня — вести людей к свободе.
Дай ей пространство, напомнила я себе.
— Хорошо, — сказала я, отступая. — Но ты можешь позвать за чем угодно. Пожалуйста, отдохни, Аня.
Она не ответила.