Я сидела на кровати по-турецки, среди разложенных свитков. По моей просьбе Друстан и Гектор прислали свои соображения о том, как распорядиться землями на поверхности теперь, когда чары Осрика спали, и, пользуясь редкой передышкой, я сводила их предложения в одно полотно.
Покой — понятие относительное. Утром приоритетом было знакомство с новыми членами дома и проговаривание правил жизни сообщества, но ничего снаружи не торопило, так что приглашения на мелкие мероприятия я отклонила. Завтришний день обещал быть шумным — вечер в одной из библиотек, а затем маскарадный бал.
Бал придётся на тринадцатую ночь Аккорда, и я была полна решимости назвать короля к концу недели. Моё метание неприлично затянулось. Я перечитывала письма снова и снова, чувствуя, как тяжелеет груз ответственности.
Друстан предлагал разделить поверхность на равные сегменты между домами, оставив коридоры свободного прохода. Гектор стоял за то, чтобы оставить всю поверхность вне принадлежности. Нам не нужно кромсать весь мир на куски, — вывел он своим размашистым почерком, и к этому я склонялась. Но и у Друстана был резон: заданные рамки и ожидания облегчат традиционалистам-фейри прохождение через смену режима.
Так было по каждому пункту. Оба говорили умно. Оба говорили почти правильно. Если они искренни, королями они вышли бы достойными. И вот главный вопрос: сдержат ли обещания? Если попытаются — кто продавит перемены сквозь сопротивление? Порой верно — значит непопулярно, и из них двоих я знала, кому больше по вкусу популярность.
Ещё — кто станет убедительнее в роли лица, собирающего поддержку? Тут, почти наверняка, Друстан: Гектор мало бывал при дворе и слыл непредсказуемым, замкнутым, временами — жестоким. Хотя в Мистее жестокая слава не так уж и мешает, да и у Друстана стали сдавать позиции: новенькие из моего дома шептали, что он взбесил половину Дома Земли — выманивал их поддержку, а затем предал Селвина.
Оба хотели прекратить варварскую практику подменышей, но Гектор делал это уже много лет на деле — и это сильно тянуло чашу весов. Но на кону — тысячи жизней: поверит ли ему большинство, особенно если до них дошёл слух, будто он хищник?
И были вопросы личные, что зудели не хуже. Если я выберу Гектора — не закончится ли расцветающий роман Лары с Гвенейрой? Если выберу Друстана —захочет ли Каллен и дальше тренировать меня?
Я зажмурилась, чертыхаясь на себя: дело было не только в тренировках — и мне это прекрасно было известно.
В дверь настойчиво застучали.
— Войдите, — отозвалась я, рада отвлечься.
Влетела Триана. — Тебе нужно идти, — отстучали дрожащие пальцы; лицо — взъерошенная паника.
Свитки посыпались на пол: я соскочила с постели.
— Что случилось?
— Аня. У неё помутился рассудок.
Паника ударила в грудь, и я рванула за Трианой в коридор, вниз по спиральной лестнице на четвёртый этаж. Комнаты здесь заняли Благородные фейри разных домов; теперь они толпились в проходе, таращась на распахнутую дверь.
— Она ворвалась ко мне, — говорил кому-то Вилкин, тот самый земной фейри со своим белоцветущим садом. — Несла околесицу про то, что принцесса впустила фейри в дом.
Раздался знакомый крик, затем — звон бьющегося стекла. Выругавшись, я растолкала зевак.
Комната была оформлена в серо-бордовых тонах. У входа в лужице валялся алый бутон — вокруг осколки вазы. На стенах — декоративное оружие, в воздухе — запах благовонного дыма.
Аня стояла у камина и дёргала топор, закреплённый над полкой.
— Аня! — выдохнула я. — Что ты делаешь?
Топор держали скобы; она отшвырнула бесполезную рукоять и зарычала:
— Выгнать их.
— Кого — их? — у меня ухнуло сердце. — Что случилось?
— Фейри. Здесь фейри.
Она говорила так, словно ещё не до конца проснулась. Глаза красные, пустые; обернулась — качнулась, будто вот-вот рухнет.
— Эти фейри хорошие, — старалась я говорить ровно, хотя в висках звенел страх. — Ты их уже видела. Помнишь, как они пришли?
Вчера за общий ужин она не села, но стояла в проёме и слушала, как новенькие по очереди называют имена и надежды. Горячий шоколад, что я потом поставила у её двери, она проигнорировала, но я решила: это прогресс — если её не трогать, как она просит, со временем она начнёт выбираться сама.
— Это комната Вилкина, — сказала я, когда она молчала. — Помнишь, он говорил, что хочет посадить сад?
Аня смотрела, как будто слова не складывались в смысл. Я не была уверена, что она вообще видит меня — взгляд блуждал где-то сквозь. Её качало, как тонкий берёзовый прутик на ветру, и глаза снова потянуло к топору.
— Ты ходила во сне? — спросила я, подходя чуть ближе. В детстве, бывало.
Она резко оторвала взгляд от оружия, уставилась на свои дрожащие руки.
— Не помню, чтобы спала.
— Когда в последний раз — точно спала?
— Не могу. Если сплю — снится. Нельзя. Там везде вода, и огонь, и он… там.
Голос горячечный. Кожа под глазами — синяя, распухшая; настолько усталых людей я не видела никогда. Разве что мать в последние жестокие ночи болезни.
Вниз по серому бесформенному платью тянулось фиолетовое пятно.
— Ты пила? — спросила я. Слуги говорили, что последние вечера она не уносила вино вместе с подносом — я уже почти вздохнула. Но может, наткнулась на забытый погреб — или сам дом снабжал её алкоголем: Мистей же, тут никто не отказывает даже разрушительным прихотям.
— Если пью — не снится, — пробормотала она, заплетаясь в словах.
Значит, она держалась на ногах, лишь бы не видеть Осрика во сне, — а когда тело всё равно сдавалось, пыталась утопить мозг в таком дурмане, чтобы он не мог создавать сны. Итог — Аня, в бреду и пьяная, ломанувшаяся в чужую комнату и тянущаяся к топору.
— Зачем он тебе? — спросила я, боясь ответа. — Что ты собиралась сделать?
— Он должен умереть.
По рукам побежали мурашки.
— Аня, ты же знаешь, Осрика здесь нет?
— Ты их пустила, — сказала она, как потерявшийся ребёнок. — Мама говорила: никогда не зови фейри в дом. Позовёшь — они украдут всё, что любишь.
Сердце сжалось, будто его оплели те же тернии, что пожирали катакомбы Мистея. Осрик сломал Аню. Перекрутил ей разум так, что реальность больше не различалась, и даже мёртвый он крал её сон и рассудок. А я дала ей падать ниже — занятая тысячью обязанностей, не заметила, как глубоко она провалилась.
Я думала, ей нужно пространство, — а дала столько, что она в нём заблудилась.
Аня пискнула, потом с силой стала бить себя ладонями по вискам — снова и снова, будто выбивая из головы картинку.
— Перестань! — Я кинулась, схватила её за запястья.
— Не трогай меня! — взвизгнула она — и всем весом навалилась. Я оступилась о невысокий каменный бортик перед очагом — и затылком врезалась в каминную полку. Ноги подкосились; ладонью я инстинктивно упёрлась в поленья — кожа зашипела, прожигаясь. Жар лизнул рукав, тонкая ткань вспыхнула.
В комнату влетел Вилкин, дёрнул меня прочь от огня. Взмахнул — и на мой рукав рухнула вода; пламя зашипело и погасло.
— Вы в порядке? — спросил он, сжав мне плечи, когда я опять покачнулась.
Нет. Не в порядке.
Пахло палёной тканью. Я прижимала обожжённую ладонь к животу, как зверёк, и таращилась на Аню. Она стояла, прижав руки ко рту, — глаза распахнуты от ужаса.
— Оставьте её, — говорил мне Вилкин. — Вас нужно увести в безопасное место.
Но Аня всегда была моим безопасным местом.
Фейри глазели из дверного проёма. Даже страшно представить, что они подумали. Напасть на принцессу Крови… в любом другом доме за такое уже подписали бы смертный приговор.
— Спасибо, — сказала я Вилкину. Голос дрожал. — В этом нет нужды. Пожалуйста, выйдите и закройте дверь. Я пришлю весточку, когда вы сможете вернуться в свою комнату.
Он поколебался.
— Кто-то должен остаться поблизости.
Потому что Аня может причинить мне вред. Она уже причинила — пусть и не желая того, — потому что больше не владела собой.
— Хорошо, — прошептала я. — Но дверь держите закрытой. И попросите остальных разойтись.
Он поклонился и вышел, плотно притворив дверь.
В камине потрескивал огонь — и больше ничто не нарушало тишину, пока я смотрела на Аню.
Её выворачивало от раскаяния, но она и вправду пришла в себя — словно вспышка ярости вытолкнула её из бреда.
— Кенна, прости… Я не хотела…
— Я знаю, — ответила я. Слова были горькими на вкус. Ладонь уже зажила, и боль в затылке ушла, но внутри зияла рана, которую не заштопаешь ни магией, ни бессмертием.
— Мне снится огонь, — сказала Аня, и глаза у неё заблестели. — Я тону, и горю, и умираю снова и снова… а потом горишь и умираешь ты. — Голос взвился на высокой ноте. — И вот теперь я действительно обожгла тебя — как он и показывал.
Тут мог быть только один «он».
— Что значит — «показывал»?
— Я видела, как ты умираешь, сотню раз, — прошептала она. — Почти всегда по моей вине. И он был прав, потому что посмотри, что я только что сделала. — По щекам потекли слёзы. — Прости, прости…
Мне хотелось убивать Осрика снова и снова — каждый день до конца моего существования. Он видел, как мы с Аней бежим через болото; угадал или узнал, что я для неё значу, — и обернул это в оружие. Алый свет дрогнул на моих пальцах, опутал предплечья, и я зажмурилась, подавляя хлестнувшую ярость.
Если уж быть честной — я злилась не только на Осрика. Я злилась на Аню. За то, что не спит. За то, что пьёт. За то, что устроила погром. За то, что причинила мне боль. Больше всего — себе. И всё же за этой злостью шёл следом стыд: она не заслужила её.
Просто я не знала, куда девать эту ненависть теперь, когда Осрик мёртв.
Я глубоко вдохнула, втолкнула магию обратно под кожу и снова посмотрела на неё. Она не заслужила моего гнева — но вот так продолжаться не могло. Больше никаких «дать Ане пространства». Мне нужно взять всё под контроль — начать с правильных слов, которые проведут нас отсюда в следующий миг. Секунда за секундой, вдох за вдохом: есть пути, по которым можно идти только ползком.
— Осрик лгал, — сказала я твёрдо. — Ты не убьёшь меня.
Она раскрыла рот, но я перекрыла её голос:
— Что бы он тебе ни показывал — этого сейчас не случилось, и не случится. Со мной всё в порядке. Видишь? — Я протянула к ней руки, вынуждая смотреть на очевидность. — А сейчас мы поднимемся наверх, и ты будешь спать, Аня.
— Я не…
— Нет, — я повысила голос. — Никаких возражений. В таком состоянии ты опасна для себя. — И для других тоже. Кошмары вернутся, но они всё равно вернутся — спит она или нет.
Она обхватила себя за плечи, сжалась, как зверёк, прячущий мягкий живот. Мне хотелось заключить её в объятия, но она больше не терпела прикосновений — я стиснула кулаки и выждала.
Наконец она кивнула.
В коридоре мы миновали Вилкина; остальную толпу, к счастью, разогнали. Он удивился, увидев, что Аня идёт рядом со мной. Я едва заметно наклонила голову, он ответил поклоном.
Наверху её комната была недавно прибрана. Пахло гардениями, а не кислым потом и разлитым вином; на полу — свежие одеяла. Я довела Аню до её гнезда, встала над ней, скрестив руки, пока она не забралась внутрь. Во мне всё ещё бушевал бурный коктейль горя и злости, магия рвалась перелиться через край, но я держала её на цепи. Ей нужна была моя крепость.
— Прости, — прошептала она, впившись пальцами в подушку.
— Знаю, — сказала я и присела на корточки рядом.
— А если в следующий раз будет хуже?
— Следующего раза не будет, потому что ты уснёшь. Я выясню, что может помочь от снов — не вино. Настой.
Она молчала, уставившись в дальнюю стену.
— Закрой глаза, — приказала я тем же жёстким тоном, который сегодня уже приносил результат.
Она послушалась, хотя складка между бровей не разгладилась. Костяшки побелели на пальцах, сжимавших подушку.
Ей не понравится то, что я задумала, но после всего — и после того, что могло случиться, выдерни она топор — выбора я не видела. Я закрыла глаза, выровняла дыхание с её дыханием. Затем представила, как моя Кровавая сила мягко скользит между нами и опускается за её веки.
Её мозг ощущался непостижимым, пугающе сложным. Сердце понятнее: оно бьётся. Лёгкие — яснее: они наполняются и пустеют. А вот процессы в этой плотной, хитро устроенной массе под черепом… Но в моей магии самое важное — намерение. Я собрала всё внимание в одну точку. Спи, — прошептала я мысленно, рисуя прилив, уносящий её в море. Спи.
Дыхание Ани стало глубже и ровнее — усталость взяла своё. Я осторожно отозвала силу и посидела ещё немного, убеждаясь, что сон держит.
Я вот-вот сломаюсь. Давление росло, как вода за плотиной. Но это не должно случиться на глазах у кого-либо: принцессы не рыдают — они делают, что должно.
Я, как во сне, спустилась вниз, разыскала Надин и сказала ей, что у меня встреча, а за дом отвечает Лара. Затем вышла из Дома Крови, нашла дверь в катакомбы и скользнула внутрь. Спрятавшись в темноте, осела на каменный пол — и наконец позволила себе расплакаться.