Остаток дня я была измотана. Перед занятиями планировала поговорить с мамой. Я пробежалась пальцами по контактам в телефоне, чтобы найти ее. Доставая телефон, оглядела пустой коридор общежития — возможно, хотела убедиться, что поблизости никого нет, или, возможно, тянула время, а может, и то и другое вместе. С тех пор, как я в последний раз набирала этот номер, прошло больше года.
В глубине души я пока не хотела, чтобы она отвечала. Я все еще не знала, что скажу ей, и не горела желанием выяснять это. Хотя мысль о том, что еще какие-нибудь пираты-призраки будут оставлять нежелательные записки, по-прежнему вызывала у меня раздражение, реальность разговора с мамой один на один казалась мне еще более пугающей. Но я все равно попыталась и была вознаграждена старыми приветствиями на голосовой почте и проигнорированными текстовыми сообщениями. В течение дня я звонила и отправляла новые сообщения, каждый раз, когда у меня была возможность, но и они оставались без ответа, что неудивительно.
Тем не менее, я написала папе сообщение и спросила, дома ли мама. Я не хотела, чтобы он что-то заподозрил или забеспокоился, что что-то не так, поэтому постаралась, чтобы это не прозвучало как срочное, хотя так оно и было. Когда он позвонил, то поняла, что ничего хорошего из этого не выйдет.
— Я действительно не хотел пока говорить тебе об этом, Трина. — В голосе отца звучала знакомая безнадежность, которая пронзила меня насквозь. Он продолжал объяснять, а я слушала.
У нее уже был рецидив. Ее не было дома почти весь день, и она вернулась домой всего несколькими часами ранее. Вот почему все сообщения и звонки остались без ответа.
Рисунки.
Захотелось сразу же позвать Майло, сказать ему, чтобы он забрал ожерелье и уходил. Мне казалось, что оно того не стоило. Почему я рисковала своей жизнью ради мамы, когда она не могла быть сильной даже ради меня в течение нескольких дней? Но я должна была помнить, что дело было не только в ее снах. Оно касалось и моих тоже. Это звучало безумно, но я все еще гадала, может ли амулет на моей шее быть единственной вещью, которая бережёт меня от той же участи. Если бы я только могла разобраться в этом.
В тот вечер в общежитии я как одержимая проверила замки на двери, стараясь сделать это как можно незаметнее, чтобы МакКензи ничего не заподозрила. Как только удовлетворилась последней проверкой замков, то закрылась в своей комнате. Предполагалось, что я буду работать над заданием. Мы изучали «Великого Гэтсби» на уроках рисования и литературы, и поэтому нам было поручено использовать мотив из книги для создания иллюстрированного произведения.
Но в силу обстоятельств у меня на уме было кое-что другое. Хотя мама, возможно, и не смогла бы помочь в тот день, я не собиралась позволять этому останавливать меня. И решила немного покопаться в семейном древе с маминой стороны. Вспомнилось, как много лет назад, когда мы впервые поместили маму в реабилитационный центр, я случайно услышала, как она упоминала что-то о депрессии и галлюцинациях в семье, и это была тревожная информация, которую я держала в глубине души. Но, возможно, это могло пригодиться сейчас. Может быть, мне удастся найти какой-нибудь диагноз или расстройство, которое было причиной этих кошмаров.
Прислонившись к изголовью кровати, с одеялом Майло, накинутым на колени, я открыла ноутбук и начала поиски по родословной в любых записях, доступных по единственной зацепке, на которую я могла опереться, — девичьей фамилии мамы: Гэтлин. Я без колебаний подписалась на бесплатную пробную версию на известном веб-сайте «Семейное Древо» с базой данных, но решила отменить ее в течение недели, чтобы потом с меня не взимали плату. Возможно, я и чувствовала себя непобедимым сыщиком, выполняющим срочную миссию, но я все еще прекрасно осознавала свой истинный статус разорившегося студента колледжа.
В результате оказалось двадцать шесть разных семей с одинаковыми фамилиями. Я была уверена, что смотрю на правильное генеалогическое древо, только потому, что узнала имя Лидии, моей покойной бабушки. Она умерла до моего рождения, поэтому я не помнила ее, но знала, как ее зовут. Я с головой ушла в поиски, горя желанием что-нибудь найти, но, к сожалению, в наличии были только свидетельства о браке и смерти и несколько записей о собственности, из которых следовало, что мамины предки всегда жили недалеко от дома, либо в Миссури, либо в Арканзасе. Но чем больше я их изучала, тем очевиднее становилась закономерность. Я отметила даты смерти на каждом имени. Я начала составлять список лет их смерти, по очереди, насколько позволяли записи.
Лидия Гэтлин — 2003 год
Нельда Гэтлин Харроуз — 1971 год
Эстер Грейвс — 1952 год
Альма Уитлок — 1922 год
Эдит Барнс — 1900 год
Марта Джеймс Шорс — 1874 год
Сара Шорс — 1840 год
Марина Сэмюэлс — 1819 год
Марина была самой далекой из тех, кого я смогла отследить. Но это не имело значения. Только одна вещь вызывала у меня тошноту, и это были не имена в списке, а сходство, которое я заметила в датах. Тщательно подсчитав, перепроверив и утроив свои математические выкладки, я пришла к пугающему выводу. Ни одна женщина из всей нашей семьи не дожила до 46 лет. Маме было 45.
Когда, наконец, смогла унять волнение в животе и перевести дыхание, я могла думать только об одном. Ожерелье. Вытащила записку из комода, который все еще не успела разложить по полочкам. Из маминой записки следовало, что ожерелье принадлежало семье долгое время. Ее семье. Поэтому мне до смерти хотелось узнать, было ли у каждой из этих женщин это ожерелье в какой-то момент. Кто из них нашел его первым? И кто-нибудь из них оставил какие-нибудь подсказки, как им пользоваться?
Я понятия не имела, как мне распутать все это, но каким-то образом знала, что должна это сделать, иначе сойду с ума, если уже не сошла. И если не сделаю это быстро, мне может грозить опасность того, что в мое общежитие вторгнутся пираты.
Мои веки становились все тяжелее и тяжелее, пока не стали похожи на якоря. Потирая глаза, чтобы приоткрыть их еще немного, еще раз проверила телефон. Несмотря на то, что не хотелось получать ответ от мамы, я знала, что должна была это сделать, особенно после того ужасного осознания, которое только что обнаружила. Но я виновато вздохнула с облегчением, когда ответа не последовало. Усталость поглотила мои мысли, и я поддалась зову сна, прижав ожерелье к груди и бросив последний взгляд на запертую дверную ручку, прежде чем зарыться в простыни. Я как-нибудь поговорю с мамой завтра. Клянусь.
Не знаю, что именно привлекло меня к океану на следующий день после занятий, когда, наконец, собралась с духом и позвонила маме. Еще несколько дней назад я бы не осмелилась пойти туда. Но после встречи с Беллами на берегу я уже не испытывала такого ужаса, как раньше. Я села в джип и отправилась на пляж «Халф Мун». Это была немного более длительная поездка, чем если бы просто отправилась на пляж Константина, но обещание меньшего количества людей было заманчивым.
Хотелось чувствовать себя неприкасаемой, когда буду звонить ей. Если она ответит, я хотела, чтобы сила моря была на моей стороне. У нас с океаном были отношения любви и ненависти, как и с мамой, и, глядя на море, я чувствовала, что смотрю на нее.
Ступив на белый песок пляжа, глубоко вдохнула соленый морской воздух. Подавляя шепот, попыталась отрепетировать речь, которая вертелась у меня в голове, когда мама поднимет трубку. Это было не совсем так, как я представляла себе свою первую однодневную поездку на пляж.
«Мама, мне нужно, чтобы ты выслушала меня. Я знаю, что ты прислала мне это ожерелье на день рождения. Почему ты ничего не сказала о нем? И, что более важно, откуда оно? Как оно останавливает сны?»
На протяжении многих лет я получала бесчисленное количество неотвеченных звонков и сообщений на этот номер из моего списка контактов. И все же я стояла здесь, осмеливаясь, как дурочка, попробовать еще раз. Прикусила нижнюю губу, собираясь с духом, чтобы продолжить. Затем нажала «Вызов».
— Вы позвонили Грейс Делмар. Пожалуйста, оставьте сообщение.
Мне не следовало так злиться, услышав голосовую почту, но я ничего не могла с собой поделать. Моей первой мыслью было предположить, что она отключилась после того, как выпила в полдень немного крепкого алкоголя. Повесив трубку, я снова прикусил губу, на этот раз сильнее. И поплелась обратно к машине, почти стыдясь самой себя за попытки.
Когда захлопнула дверцу джипа, телефон зазвонил, и на экране высветилось «Мама». Меня охватила паника. Мне показалось, что все контролирует она, и это было несправедливо. Она звонила мне, и мне это не понравилось. Я хотела, чтобы она ответила на мой звонок, хотя бы раз в жизни. Но она была мне нужна, поэтому пришлось уступить.
Я включила громкую связь, сидя в машине, но никто не мог меня услышать.
— Привет? Катрина… Ты звонила мне… Эй?
Я поняла, что так и не произнесла ни слова. Сглотнув, я выдавила из себя хоть слово.
— Мама. — До сих пор все шло не по плану. Внезапно я даже не смогла вспомнить ни единого слова, которое планировала сказать.
— Да, я здесь. В чем дело, Трина?
Мне больше не нравилось слышать, как она называет меня по имени. Похоже, только папа имел на это право. Только не она. Она не должна была так меня называть.
— Я… я хочу тебя кое о чем спросить.
— Хорошо…. Фу. У меня так болит голова.
Внутри машины было как в клетке, я задыхалась от солнечного тепла. Я вылезла обратно и принялась расхаживать по песку.
— Ты прислала мне ожерелье, да?
— Ожерелье? О, да. Да, я отправила. — Она рассмеялась, но как-то натянуто, что вызвало у меня волну беспокойства, когда я поняла, что она далеко не трезва. — Я подумала, тебе стоит выпить сейчас. Может, тебе поможет. Думаю, для меня уже слишком поздно. Если кто-то из нас и должен… это… это ты.
— Почему? Что значила твоя записка о том, что это помогает справиться со снами?
— О-о-о, это… — Она издала ленивый стон. — Ну, я… я точно не знаю. Это семейная легенда. Я никогда в нее не верила… Но начинаю верить. — Она странно хихикнула. — Но твоя бабушка верила… Она пыталась. Она поверила… Но, думаю, я слишком долго ждала.
— Бабушка? — повторила я, сжимая в руке телефон. — У бабушки тоже были кошмары?
— Ну, да. — она икнула. — Постоянно. Прямо как у меня… я никогда тебе не говорила? Вау… Но именно поэтому тебе нужно держать его при себе. Вот почему я вернула его. Мама всегда думала, что это могло бы… могло бы… сделать нас… меня… лучше. Но я не знаю, может, это просто то, чего мы никогда не поймем, понимаешь…
Я прикусила губу, пока до меня доходили ее слова, или те обрывки, которые я могла разобрать. Она говорила так, словно только что проснулась.
— Катрина, — она всхлипнула, — мне жаль… Прямо сейчас…
— Ты снова пьешь?
Была только тишина.
— Мам, я знаю, что ты пьешь. Это был риторический вопрос. — Я просто надеялась, что она достаточно хорошо соображает, чтобы ответить на вопросы, которые мне нужно было задать.
— Нет, — выдохнула она. — То есть, да, я пью… Пила. Но ты не понимаешь. Сны не прекращаются. С тех пор, как я отослала тебе ожерелье, все стало еще хуже… Хуже, чем раньше… Никогда еще не было так плохо. Даже алкоголь больше не помогает… Я должна была попробовать раньше. Может, мне стоило оставить все как есть… Я не смогла. Я не смогла понять. Может быть, это проклятое ожерелье — просто ложь, а мы все просто безнадежные сумасшедшие. Но теперь твоя очередь. Я не смогла, но, может быть, ты сможешь. Ты… ты такая же умная, как и твоя бабушка.
— Мама, не вини себя. — Это был первый намек на мягкость, который я уловила в своем голосе с тех пор, как говорила с ней. Я вспомнила даты смертей, которые записала ранее. — Значит, мы все, предположительно, сходим с ума от ночных кошмаров. Тогда что случилось с бабушкой? Что она знала? – спросила я. Мама немного замялась, прежде чем ответить. На мгновение мне показалось, что она меня не расслышала. Я повторила вопрос.
— Ну, мама… Она… Она действительно верила в это ожерелье. Что оно могло… могло остановить наши ночные кошмары. Как-то. Что бы это ни значило… Никто не знает. Но она умерла, так и не разобравшись в этом. Она надевала его перед сном. По ее словам, иногда помогало, но думаю, что это просто у нее в голове. Она думала, что близка к разгадке… Я просто думала, что она не в своем уме. Но, возможно, если бы я послушала ее… раньше… ох, моя голова. — Мама закашлялась, словно пытаясь скрыть свое горе.
Я вздохнула. Я знала, что случилось с бабушкой. Мама нашла ее повешенной в спальне. И теперь я начала понимать, почему. Это прозвучало так, будто она потерялась. Действительно ли это ожерелье было ответом на наше проклятие или смертным приговором?
— О чем ты говоришь, мам?
— Я не… — Она замолчала, прежде чем сделать прерывистый вдох. — Когда я нашла ее, это стало еще одной причиной не верить во всю эту чушь с ожерельем… Я не хотела, чтобы эта вещь была рядом со мной. Я избавилась от нее. Но сейчас не знаю. Это не помогло. Так что я больше не знаю… Может быть, оно поможет. Потому что больше ничего не помогает. Ты знаешь, не могу заснуть… Но в последнее время, даже когда просыпаюсь, я не могу дышать. — Ее слова вырывались между всхлипами, которые становились тем сильнее, чем больше она пыталась заговорить. Становилось все труднее следить за ее невнятными, бессвязными фразами, особенно с учетом того, что она прерывисто дышала.
— Все в порядке, мам. Постарайся сохранять спокойствие. — Я дала ей время собраться с мыслями, насколько это было возможно, прежде чем задать следующий вопрос, ее последняя фраза повторялась у меня в голове.
«Я не могу дышать».
— Мама, что именно снится тебе в кошмарах? Что… что ты видишь? — Слова хлынули быстрее, чем бурлящая река. Мое сердце бешено колотилось в груди.
— Это… это всегда так… как вода. Как будто тонешь. Всегда.
Ледяная хватка сжала мое бьющееся сердце. Я думала, это прекратится.
— Тонешь? — повторила я.
— Да, — дрожащим голосом произнесла она. — Я знаю, это звучит… звучит безумно, не так ли? Как… как думаешь, почему?.. Как думаешь, почему я никогда не водила тебя на пляж? Я думала, это было предупреждение… Я не хотела рисковать. — Я молча смотрела на береговую линию передо мной. Она заговорила снова: — Реабилитационный центр. Тот самый медицинский… все просто онемело… но это никогда не бывает достаточно сильным. Я больше не знаю, что мне делать… Просто… Я не знаю, сколько еще смогу вынести.
Внезапно, после этого единственного объяснения, весь гнев, который я когда-либо испытывала к ней, превратился в сочувствие. Я знала, на что были похожи эти сны. Я просто жалела, что все эти годы упускала из виду одну деталь… все это время нам обеим снилось одно и то же. Это больше не могло быть простым совпадением.
— Постарайся немного отдохнуть, мам. Пожалуйста. Мы можем это исправить. Мы можем все исправить.
— Я… не… я не знаю. Попробую. Попытаюсь, — выдавила она, всхлипывая. — Ты хорошая девочка, знаешь ли. Ты еще не слишком далеко зашла. Ты умная. У тебя есть шанс… Тебе нужно быть осторожной… Что бы ты ни делала. О, и с опозданием, с днем рождения.
Я чувствовала, что теряю ее.
— Мам, подожди, — умоляла я. — Пожалуйста, останься с папой. Папа с тобой? — Я слышала свое собственное отчаянное дыхание сквозь помехи в трубке. Она не ответила.
— Мам, просто… просто иди приляг и останься дома. Не позволяй себе оставаться одной. Все будет хорошо. — Я заставила себя успокаивать ее, мне нужно было самой услышать эти слова.
Последовало неловкое молчание, никто из нас не знал, как закончить разговор. Я наконец заговорила.
— Мам, мне пора идти.
Она икнула.
— Будь осторожна.
И повесила трубку.
Я вернулась к машине. В глубине души я почувствовала тяжесть, которая пронизывала меня до костей. Когда я села за руль, мне вдруг захотелось, чтобы пришло немного тепла и прогнало зиму, которая только что настигла меня. Даже флоридской жары было недостаточно для этого. Я теребила кулон на шее. Меньше всего мне хотелось доводить маму до крайности, задавая ей такие острые вопросы, но сейчас у меня не было выбора. Мы обе хотели, чтобы я разгадала секреты ожерелья. Это был единственный выход.
И все же, как ни странно, впервые за долгое время я почувствовала, что до нее можно дотянуться, словно до маяка вдалеке. Я начала гадать, не может ли ожерелье быть ключом к восстановлению того, что было разбито между нами. Возможно, древние русалочьи-пиратские проклятия были не единственным видом проклятия, которое оно могло разрушить. Теперь, казалось, между нами что-то возникло, новая связь, которой раньше не было. Даже секрет был лучше, чем ничего.
Вернувшись в общежитие, я не могла успокоиться, но знала, что не приблизилась к разгадке тайны этого ожерелья ни на шаг с сегодняшнего утра. Если я буду продолжать думать об этом, то потеряю себя. Несмотря на душевную усталость, я почувствовала новый прилив вдохновения для своей работы на холсте. Я наслаждалась моментом, совсем ненадолго, чтобы успокоиться.
Приготовив несколько маленьких чашечек с водой и проведя пальцем по бумаге, чтобы убедиться, что последний слой как следует высох, я села за работу. Звезда уже начала обретать форму, но мне нужно было гораздо больше поработать с растушевкой и слоями, чтобы она по-настоящему «засияла» на бумаге. Поскольку поверхность океана заполняла пейзаж внизу, я решила добавить крошечное изображение надежды — одинокий маяк в море. Я выбрала одну из кистей с тончайшими волосками, чтобы изобразить возвышающуюся вдали фигуру. На первый взгляд, ее можно было легко не заметить на картине, но она была там, спрятанная на самом видном месте, скрытый секрет посреди темной ночи в море.
В ту ночь шел дождь. Не было ни плохих снов, ни навязчивого чувства, что рядом кто-то есть. Теперь ожерелье оставалось на мне, даже когда я спала. Возможно, мама была права. С тех пор, как я его надела, сны стали реже. По крайней мере, так казалось. Или, может быть, это было только в моей голове. Потому что они не исчезли полностью, так что закрывать глаза всегда было рискованно.
Пока я лежала, сопротивляясь сильному наваждению сна, вертя чешую в пальцах, я не могла перестать думать о Майло. Было необъяснимо — как сильно я жаждала, чтобы он был рядом, чтобы я могла рассказать ему все. Я хотела рассказать ему о тревожных открытиях, которые обнаружила в происхождении моей мамы, и о том, что мой предыдущий разговор с ней не давал мне покоя. Но это казалось идиотизмом. С какой стати ему беспокоиться?
Слушая, как дождь барабанит по крышам, я гадала, где же он. Что эта проклятая пиратская команда делала посреди ночи? Я коснулась экрана телефона, чтобы узнать время. 23:06. Должно быть, прилив давно закончился, и он на некоторое время освободился из заточения. Я закрыла глаза и представила его на корабле-призраке, дрейфующим в тени, вымыслом по отношению к остальному миру, который он не мог исследовать. Думал ли он тоже обо мне? Или я для него всего лишь решением проблемы? С моей стороны было бы несправедливо ожидать иного. Я ведь так недавно его узнала.