На первой странице была запись, сделанная моей прабабушкой Нельдой, которая на момент написания была подростком. Стояла дата 25 декабря 1943 года.
«Дорогой дневник,
Во-первых, я хочу дать тебе имя. Твое собственное имя. Что-то более личное, чем просто «Дневник». Во время войны все ходят с хмурым видом. Но я надеюсь на лучшие времена. Знаю, они наступают. Итак, я думаю, что назову тебя «Надежда». Это будет моя первая запись, и ты должен знать, что сегодня Рождество, а тебя подарил мне отец. Я надеюсь писать тебе каждый день. Но если не смогу, пожалуйста, прости меня. Здесь, в Миссури, не так уж много интересного, так что я не всегда могу рассказать что-нибудь интересное.
Мама сказала, что отец хотел, чтобы у меня был ты, чтобы я перестала так много говорить о путешествиях по миру. Они говорят, что это опасно, и я могу путешествовать сколько захочу, вместо этого читая и записывая об этом. Может, в чем-то это и правда, но я все равно планирую когда-нибудь увидеть заснеженные горы и океаны.
Что ж, пришло время рождественского ужина. Звонит мама. Надеюсь, она испекла сладкие булочки. До завтра.
С любовью,
Нельда. «
Я пролистала следующие две страницы. Там почти ничего не было, кроме ее записей о снеге и Новом годе, когда все надеялись, что в этом году закончится Вторая мировая война. Судя по всему, ей удавалось придерживаться своей цели — писать каждый день, но только в течение месяца. После января записи сократились до случайных встреч с пропущенными днями и стали менее частыми, но более подробными. Она много говорила о своем желании путешествовать, но никогда не упоминала, куда конкретно. По крайней мере, до тех пор, пока мое внимание не привлекла одна запись, сделанная летом 1944 года.
7 июня 1944 года
«Дорогой дневник «Надежда»,
Я умоляла маму свозить нас на пляж этим летом. Я прошу об этом каждый год, и она всегда говорит «нет». У нее тоже никогда не было веской причины, просто бабушка Альма постоянно выводила ее из себя своими рассказами, когда она была маленькой. Мама также говорит, что сейчас, во время войны, люди не могут так путешествовать. Думаю, в этом есть смысл. Но когда-нибудь я буду умолять ее до тех пор, пока она не выдержит. В конце концов, ей придется взять нас с собой. Когда война закончится. Теперь уже недолго осталось ждать. Но до тех пор я буду продолжать фантазировать. Я просто хочу чувствовать песок под ногами, искать ракушки и кормить чаек…»
Сообщение от отца вернуло меня к реальности. Было уже утро. Я действительно провела здесь всю ночь?
Он был здесь. Я положила большой палец на страницу, чтобы сохранить место, и вложила старый чек между страницами. Перед уходом я быстро сфотографировала шкатулку на телефон, внутри и снаружи. Хотелось показать Майло, когда увижу его снова. Я подумывала о том, чтобы забрать шкатулку с собой во Флориду, но решила, что мне не нужна еще одна вещь, из-за которой Вальдес мог захотеть меня выследить.
Я быстро разложила все так, как нашла, бережно прижимая дневник к себе. С несвойственной мне нервозностью спустилась по лестнице на чердак и успела закрыть чердачную дверь как раз в тот момент, когда папа открыл входную.
— Доброе утро, Трина. — Он улыбался, но в его глазах стояла усталость. Бедняга так сильно переживал. Без сомнения, его сердце действительно принадлежало моей маме, какую бы боль она ему ни причиняла.
— Привет, пап, — я шагнул к нему, чтобы обнять. — Как мама?
Он опустил взгляд и потер лоб большим и средним пальцами.
— Все так же. Без изменений.
— Пока. — Я положила руку ему на плечо и растянула губы в легкой, но милой улыбке. Было странно, что именно я в кои-то веки подбадриваю его, но я знала, что он нуждается в этом больше, чем когда-либо. По правде говоря, я тоже. У меня по-прежнему не было никакой полезной информации о том, что послужило причиной моего родового проклятия, и как чешуя должна была его остановить.
Поездка обратно в больницу была на грани неловкости. Обычной связи с отцом просто не было. Я могла сказать, что он пытался вести себя так, будто все нормально, но чего-то не хватало, и насущная проблема просто висела в воздухе, как темный туман. Я придумала, что бы такое сказать, чтобы нарушить молчание.
— Итак, как в этом году будет проходить День Благодарения?
Я спросила, вспомнив, что до праздника осталось всего два дня. Как правило, на празднике мы втроем сидели в столовой за столом, отделанным ореховым деревом, с индейкой и картофельным пюре, поскольку никого из моих бабушки и дедушки не было дома. В прошлом году все было немного по-другому. Были только мы с папой и куча звонков маме, на которые никто не отвечал. В этом году дела обстояли не намного лучше, хотя это, очевидно, наименьшее из наших забот.
— Я не знаю, hija (исп. «дочка»). Честно говоря, я даже не думал об этом, — папа ослабил хватку на руле и расправил плечи, словно пытаясь заставить себя расслабиться.
— Ну, — я потерла костяшки пальцев, — я могу попробовать что-нибудь приготовить. Если мама все еще будет в больнице в День Благодарения, мы можем просто поесть там все вместе. Я не шеф-повар, но, как никто другой, могу следовать инструкциям из блога рецептов. И могла бы приготовить картофельное пюре быстрого приготовления.
— Посмотрим. — Папа кивнул. — Важно то, что мы снова вместе.
— Пап, — выдохнула я, — если маме сейчас станет лучше, и она снова начнет пить, что ты будешь делать? — У меня не хватило духу полностью выразить то, что было у меня в голове. Планировал ли он так жить всегда? В постоянном беспокойстве за свою жену, которая навсегда останется на волосок от гибели? — Я люблю маму, но хочу, чтобы ты был счастлив. Ее порок приковал тебя к ней так же, как и ее.
Мой отец начал было отвечать, но затем замолчал. Я заметила, как его усы слегка дрогнули, когда он собрался с мыслями.
— Я хотел тебе кое-что сказать. Я должен был сказать тебе, когда ты только приехала сюда. — Он моргнул, не отрывая взгляда от дороги. — Но я был напуган и не хотел, чтобы ты тоже испугалась.
Я приподняла брови, призывая его продолжать.
— Я думаю, твоя мама была…
— Что? Кем она была?
— Думаю, она сама сделала это с собой. Думаю, она пыталась свести счеты с жизнью.
У меня отвисла челюсть, и я, заикаясь, пробормотала ответ.
— Ты… ты думаешь, она сделала это нарочно?
— Я… я нашел пузырек с таблетками рядом с ней, среди других пустых бутылок. Этого было достаточно, чтобы свалить лошадь с ног. Врачи сказали, чудо, что она все еще жива.
Я потеряла дар речи. Пыталась найти слова, но внутри у меня все пересохло. Почувствовала, что лицо горит, и заморгала, чтобы сдержать слезы, которые так и норовили хлынуть наружу. Именно этого я и боялась.
— И что же нам тогда делать? — спросила я срывающимся голосом.
— Я действительно не знаю, Катрина. — Было непривычно слышать, как он произносит мое полное имя, и это означало, что дела идут неважно. — Мы попытаемся ей помочь. Лучше помочь. Это всего лишь шаг за шагом. Как было всегда.
Я ответила несколькими слабыми кивками головы, понимая, что все это бесполезно, и понимая, что проклятие начинает тяготеть над мамой, как и над всеми ее предками.
Мы заехали на больничную парковку. По дороге к маминой палате никто из нас больше не произнес ни слова. Я осталась с мамой, а папа пошел выполнить кое-какие поручения. Я воспользовалась возможностью еще раз открыть дневник, начав с того места, на котором остановилась. Я едва могла смотреть на маму, не теряя самообладания, поэтому уткнулась в страницы.
11 июня 1944 года
«Дорогой дневник «Надежда»,
Не думаю, что мама передумает. Вчера отец был в ярости, когда узнал, что я так сильно донимаю маму. Он сказал, что накажет меня, если я еще раз об этом заговорю. Поэтому я постаралась на некоторое время отстать от нее. Но сегодня спросила маму, бывала ли она когда-нибудь раньше на пляже, и она ответила, что, конечно, нет. Наверное, я не задумывалась об этом, но у бабушки не было машины, когда мама была маленькой. Она не смогла бы пойти на пляж, даже если бы захотела. Но, между нами говоря, думаю, в глубине души она тоже хотела бы когда-нибудь это увидеть. Она просто не признается в этом.
С любовью твоя,
Нельда. «
Чем больше я читала, тем больше убеждалась, что бабушка Альма произвела на нашу семью неизгладимое впечатление, хотя я не могла сказать, была ли она тогда еще жива или нет. Ее дочь Эстер, казалось, была полностью согласна пойти по ее стопам, и в результате, насколько мне известно, бедная упрямая Нельда так и не смогла поехать на пляж в том году. После этого она, похоже, оставила эту затею и, насколько я могла судить, вообще отказалась от нее. Но, прочитав следующую серию записей о походах в парк, уроках танцев, начале 9-го класса и о том, как она лгала отцу о том, что занималась вышиванием крестиком, я наткнулась на одну запись, которая заинтересовала меня больше, чем другие.
2 августа 1944
«Дорогой дневник «Надежда»,
Прошлой ночью мне приснился самый страшный сон. Я тонула, причем в самом глубоком из всех океанов! Я не могла дышать. Я почти ощущала вкус соленой воды. Это было так реально. Мама пришла в мою комнату, когда услышала, как я кричу. Она разбудила меня и сказала, что это был просто дурной сон. Но я не могла заснуть снова. Я так боялась, что этот сон приснится мне снова. Если тонуть — это то же самое, что чувствовать себя тонущим, может, не стоит даже приближаться к воде. Мама сказала мне, что это предупреждение. Она сказала, что у нее тоже было такое раньше. Думаю, может быть, она права. Может быть, это хорошо, что мы живем так далеко от пляжа. Не думаю, что может быть что-то страшнее, чем утонуть.
Нельда. «
К тому времени, как я закончила читать эту запись, я затаила дыхание, будто, если ее пропущу, это может привести к взрыву. Тот же сон. Ему много веков.
В комнату вошел папа, и я отложила дневник. Не хотелось, чтобы он задавал вопросы, поэтому делала все возможное, чтобы не показывать дневник ему, когда он был рядом. Но остаток вечера я провела, испытывая острое желание снова открыть записи и изучить все остальное.
В тот вечер я снова вернулась домой, и, хотя намеревалась дочитать дневник Нельды до конца, у меня на уме было кое-что еще.