Катрина
«Белладонна» быстро показалась в поле зрения, и я подсчитала, что если Корделия и ее команда только сейчас прибыли к месту нахождения трезубца, это означало, что наше путешествие в прошлое заняло всего несколько часов в настоящем.
Я крепко сжала трезубец в руке, думая о Майло и все еще терзаясь тайной его судьбы. Если я еще немного подумаю об этом, то, возможно, сожму трезубец так сильно, что он согнется пополам. Я скорее умру, чем отдам его в ее руки. Не для того, чтобы кого-то спасти. Не потому, что на карту была поставлена судьба человечества. А потому, что я не могу допустить, чтобы она победила, после всего, от чего я отказалась, чтобы остановить ее.
— Не показывайтесь ей на глаза! — потребовала я от остальных, погружаясь в воду до тех пор, пока над поверхностью не остались только мои глаза, наблюдая за проплывающей яхтой настороженным, хищным взглядом. Когда МакКензи и Ной последовали за мной, я молча поблагодарила их.
Яхта замедлила ход, отойдя на добрых полмили. Они все еще вели разведку, подыскивая наиболее подходящее место, где можно было бы бросить якорь и начать поиски. Даже отсюда я могла видеть, как ее команда ныряльщиков готовилась и надевала баллоны с воздухом, а она стояла у перил, окидывая море своим пронзительным взглядом. Я не знала, видит ли она нас отсюда. Но когда мотор лодки заглох, и она в тишине поплыла в нашу сторону, у меня возникло стойкое ощущение, что, возможно, она заметила троих студентов колледжа, отчаянно барахтающихся в открытой воде. Но я должна была убедиться, что она не увидела трезубец.
Ее лодка медленно приближалась к нам, как голодный аллигатор. Я почувствовала трезубец в своей руке, проведя пальцами по его металлическому стержню. Он давно утратил свое магическое сияние и, казалось, больше не мог выполнять такую задачу, как перенос людей в другое столетие. Это была одноразовая вещь? Или я могла бы придумать, как активировать его еще раз, чтобы использовать против Корделии?
Мои попытки сделать это оказались тщетными. Я пыталась манипулировать любым из трех предметов — временем, жизнью или пространством, но безуспешно. Даже искра магии не отразилась от заостренных зубцов трезубца. Но, изучая их, я заметила, какие они острые. Как наконечники гарпуна. И меня захлестнула мысль, удовлетворившая ту темную, жестокую сторону меня, от которой я даже не пыталась больше защищаться.
— Пусть она увидит вас. Отвлеките ее. Продолжайте с ней разговаривать, — холодно сказала я МакКензи и Ною без дальнейших объяснений. И, не обращая внимания на их растерянные выражения лиц и замечания, я нырнула под воду с трезубцем, следуя зову. У меня был кое-какой план.
С моим хвостом было бы проще. Он позволял плыть под лодкой намного быстрее. Но у меня не было времени утонуть и трансформироваться. И я точно не могла рисковать, выпуская трезубец из рук. Кроме того, без ног мне было бы гораздо труднее забраться на яхту. Снизу я заметила, что вращение винта лодки замедляется, пока оно не остановилось. И я точно знала, что Корделия нашла МакКензи и Ноя.
Я вынырнула у левого борта яхты, противоположного тому, у которого, как я видела, стояла Корделия, и осмотрела его в поисках возможного места проникновения. На корме была лестница, но она была расположена достаточно высоко, так что ее основание находилось в нескольких футах от воды. Я не могла дотянуться до него с трезубцем в руках. Мой план должен был пойти немного не так, как я рассчитывала. Но это было нормально. Было бы неплохо попрактиковаться в способностях сирены на чем-то менее важном, прежде чем пытаться использовать их в полную силу.
Держа голову чуть-чуть над водой, я потянулась к чешуе в кармане, которую ранее сорвала со своего хвоста. Я была более чем благодарна судьбе за то, что она каким-то образом сохранилась до сих пор, не уплыла и не выпала.
Я вспомнила, как засветилась чешуя на шее Корделии, когда она пела ту песню на борту корабля, когда нашла нас с русалками. Она использовала эту магию, чтобы иметь возможность использовать свою силу сирены, даже когда была в человеческом обличье. И я собиралась сделать то же самое.
Я едва слышала, как Корделия разговаривает с Ноем и МакКензи, расспрашивая их о том, кто они такие и как сюда попали.
— Вы можете нам помочь? — спросила МакКензи.
— Вероятно, если это необходимо, — неохотно согласилась Корделия. — Но вы должны оставаться в каюте внизу и не выходить оттуда во время нашей экспедиции, пока я этого не разрешу. — Я слышала, как она приказала команде бросить им обоим спасательные средства и поднять их наверх.
Еще немного, ребята.
Я подождала, пока кто-нибудь подойдет к корме корабля. Роскошная, сверкающая белая яхта была не менее ста футов длиной, и на борту все еще находилось несколько дайверов и членов экипажа, которые все еще слонялись по палубе. Я заметила мужчину лет тридцати с небольшим, который выглядел как рабочий или, может быть, помощник шкипера. Его долговязая фигура скользнула в заднюю часть судна, возможно, собираясь бросить якорь или что-то проверить в двигателе. Он идеально подходил для того, что мне было нужно. Я просто надеялась, что это сработает.
Я открыла рот, и с губ сорвалась та же убаюкивающая мелодия, которую пела Корделия. Словно повинуясь инстинкту, мелодия быстро превратилась в колыбельную мамы, заполнив паузы запоминающимися нотами и поэтическими словами, которые я собрала за последний год:
Затерянный в море
Мечтаешь ли ты обо мне?
По зову волн
Я слышу тебя и ищу
Пока вновь блуждающее море
Не вернет тебя ко мне.
Там, на берегу
Встретимся еще раз
При свете луны люби и оставь
С наступлением рассвета
Вечно меня преследуй
На мгновение мужчина казался ошеломленным, держась за лоб, будто ему стало плохо. Мысленно я представила, как он идет к лестнице. Как я и предполагала, он это сделал. Я улыбнулась той улыбкой, в которой не было счастья, какой-то злой улыбкой, когда чешуя в моем кармане раскалилась докрасна.
Затем я велела ему опустить лестницу в воду, чтобы я могла забраться наверх, продолжая петь и просто желая этого. Он безукоризненно повиновался, и я быстро вскарабкалась по лестнице, волоча за собой трезубец. Промокшая до нитки, оказавшись на борту огромной лодки Корделии, я вздохнула с облегчением, что мой план пока работает. И моя теория о песне сирен оказалась верной. Колыбельная мамы с самого начала была песней сирен. А чешуйки — источником энергии, из которого песня черпала.
Затем я велела мужчине возвращаться на переднюю палубу, где стояла Корделия. Я последовала за ним, держа трезубец при себе и прикрывая спину. Когда мы подошли к выходу, я, не теряя времени, приказала своему новому помощнику тихо подкрасться сзади к Корделии и задержать ее.
Он последовал за ней как по маслу, схватив женщину, которая стояла у перил и выкрикивала вопросы, как МакКензи и Ной.
«А теперь поверни ее лицом ко мне», — приказала я.
Держа на руках извивающуюся и разъяренную Корделию, он развернул ее к себе, по-видимому, борясь с тем, чтобы она не билась сильнее, чем я ожидала.
— Отпусти меня, Дэвид! — закричала Корделия. — Ты меня понимаешь? Отпусти меня сейчас же! Что ты делаешь?
Я шагнула вперед, мои шаги оставляли влажные следы на безупречно отполированной палубе, когда я приблизилась к ней. Я тихонько напевала песню, чтобы держать Дэвида под контролем.
— Катрина, — прошипела она, как только перестала вырываться и смогла поднять глаза и заметить меня. Ее лицо мгновенно смягчилось, когда ее взгляд упал на большой трезубец в моей руке. — Молодец, моя дорогая. Не думаю, что дайверы справились бы с таким глубоководьем. Рада видеть, что ты не была раздавлена таким давлением. — Она улыбнулась.
— Если ты думаешь, что я приготовила его для тебя, подумай еще раз, Корделия. — Я поудобнее ухватилась за металлический стержень, обхватив его ладонью, чтобы почувствовать тяжесть. — Я скорее умру, чем помогу тебе. Не после всего, что ты у меня отняла.
— Ты предпочтешь умереть? — Она хихикнула. — Смелые слова. Возможно, все это давление все-таки подействовало на тебя. Возможно, эта давящая темнота в конце концов стала для тебя слишком тяжким грузом.
Я заколебалась, понимая, что она имела в виду нечто большее, чем просто морские глубины.
— Ты жестока, Корделия.
— Рыбка-ангел, ну же, ну же. Мы уже говорили об этом. Так не разговаривают со своей прабабушкой. — Она выдавила из себя эти слова, когда мужчина сжал ее, одной рукой обхватив за горло, а другой заломив руки за спину. Пренебрежение, прозвучавшее в ее словах, вызвало во мне вспышку ярости.
— Я знаю, почему ты такая. Тебе слишком долго отказывали в форме сирены, — я не знала, зачем трачу время на разговоры с ней. В мои планы не входило выяснять отношения подобным образом. Предполагалось, что все произойдет быстро. Я должна была покончить с этим — покончить с ней — к настоящему времени. Почему я не могла этого сделать?
— И кто же тебе это сказал, дорогая? Грязный пират, в которого ты влюбилась? Он сказал тебе об этом до или после того, как начал убивать? Или это было, когда ты трахалась с ним в той пещере?
Я стиснула зубы при упоминании Майло, подавив желание спросить, откуда она вообще знает о таких вещах.
— Я испытала это на себе, — процедила я сквозь стиснутые зубы, поднимая трезубец и направляя на нее острие.
— Тогда ты знаешь, каково это, когда вся эта сила просто заключена в тебе, умоляя высвободиться и отдать ей бразды правления. Ты знаешь, каково это — осознавать, что ты создана для того, чтобы ее использовать. — Ее глаза затрепетали, маня меня, будто она пыталась убедить меня откусить от самого сладкого отравленного яблока.
— Да, — сказала я, делая шаг вперед, так что похожие на мечи зубцы трезубца оказались в нескольких дюймах от живота Корделии. — И это заставило меня осознать, что я сильнее, чем когда-либо думала.
— Сильнее? — Она улыбнулась. — А как насчет более жестока?
Я колебалась, руки дрожали как от тяжести трезубца, так и от страха перед тем, что я планировала сделать дальше. Она продолжала говорить, доводя меня до предела.
— Продолжай, Катрина, — лукаво произнесла она, ее слова были плавными, глубокими и соблазнительными, как медленная песня. — Убей меня. Раскрой ту часть себя, которая просто жаждет быть услышанной. Проткни меня трезубцем, как ты и планировала. В конце концов, у тебя нет души, которую нужно спасать, так почему бы просто не побаловать себя?
Я вся дрожала, дыхание перехватило. Покачивание корабля еще больше встревожило меня, и я подумала, что меня сейчас вырвет, но пустой желудок убедил меня, что это невозможно. Корделия продолжала говорить, а я слушала как дура.
— Моя дорогая девочка, ты своими глазами видела жестокость и порочность человечества, и все же ты все еще пытаешься помешать мне положить этому конец. Посмотри, что они сделали с тобой. Они даже оставили тебе постоянное напоминание. — Я почувствовала, как саднит заживающий шрам на лице, когда взгляд Корделии упал на него. — Ты видела, что делает человек. В этом веке это ничем не отличается от прошлого или следующего. Они всегда будут забирать и уничтожать то, что им не принадлежит. И все же ты по-прежнему хочешь сохранить этот мир таким, какой он есть. Когда мы могли бы стереть все это и начать все заново. – Взгляд ее ярких голубых глаз впился в мой, и в ее глазах я увидела свое отражение, держащее трезубец, мои мокрые волосы прилипли к коже и полузакрыли шрам на подбородке. Я похудела с тех пор, как несколько недель назад была вынуждена отправиться в это путешествие выживания. — Если бы ты просто оставила это в покое, — прошептала Корделия мягко и тепло, что резко отличалось от ее предыдущих заявлений.
Ее слова задели меня за живое, и я запнулась, сортируя и подвергая сомнению собственные мысли. Слишком поздно я заметила, что перестала напевать. Дэвид ослабил хватку на Корделии. Я поспешила запеть снова, заставив его усилить хватку. Он ослабил хватку на ее шее, но смог удержать ее за талию, прижав ее руки к бокам. И я увидела, что у нее на шее, под шелковой блузкой, было ожерелье из чешуек, от которого я, казалось, никогда не смогу избавиться. Ее самое мощное оружие теперь было на свободе.
— Какой прекрасный голос, дорогая. Но у тебя нет опыта. Чтобы хорошо овладеть пением сирены, требуется время. Если ты достаточно хороша, то сможешь даже воздействовать на несколько умов одновременно.
Она перевела взгляд на противоположную сторону корабля, через палубу. МакКензи и Ной как раз перелезали через перила в промокшей одежде, а по бокам от них стояли два водолаза со свежими полотенцами наготове.
Не сводя с них глаз, Корделия начала петь свою песню, похожую на мою, но более мощную, от которой у меня кружилась голова, когда каждая неземная нота достигала моих ушей. Я не знала, возможно ли полностью контролировать другую сирену, но она явно могла каким-то образом запудрить мне мозги, точно так же, как это было за ужином.
В течение нескольких секунд выражение лиц моих друзей изменилось, став суровыми и пустыми, когда они были очарованы голосом Корделии. Я не знала, что она собиралась заставить их сделать, но я не могла позволить ей забрать их. Я выставила трезубец вперед, прикоснувшись похожим на копье наконечником самого высокого среднего зубца к ее теперь открытому горлу, отчаянно пытаясь остановить ее пение. Но как бы я ни старалась заставить руки вонзить трезубец ей в гортань, я не могла найти в себе сил сделать это.
— Похоже, тебе нужно проявить свою натуру сирены чуть больше, — уговаривала Корделия. — Если бы ты не была так упряма в том, чтобы сохранить этот нимб вокруг головы, мы бы уже могли изменить мир. Или, по крайней мере, ты могла бы убить меня.
Прежде чем я успела придумать ответ, МакКензи и Ной бросились на меня и выхватили трезубец из моих рук. Я попыталась выдернуть его, но Ной легко одолел меня и повалил на пол, в то время как МакКензи вырвала трезубец у меня из рук и передала его уже не сдерживающейся Корделии.
— Спасибо, милая, — ласково сказала Корделия МакКензи, с улыбкой принимая трезубец. — Я так рада, что спасение вас двоих принесло свои плоды.
Когда я пошатнулась от удара о деревянный настил, то подняла голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как Корделия срывает со своей шеи чешую и прижимает их к основанию трезубца, где он излучает белое сияние, точно такое же, как тогда, когда Майло предложил ему свою кровь. А затем она схватила жезл другой рукой, заявляя о своих правах на него как новая обладательница.
У меня отвисла челюсть, когда я увидела, как чешуя впиталась в трезубец, втянулась в металл, как в зыбучий песок, и свечение стало таким ярким, что мне ничего не оставалось, как прикрыть глаза. Когда свет померк, МакКензи и Ной ослабили хватку и, придя в себя, бросились ко мне.
— Что происходит? — спросила МакКензи, помогая мне подняться на ноги.
— Она отдала остатки своей магии в обмен на контроль над трезубцем, — ответила я, не в силах отвести взгляд, пока Корделия наслаждалась видом морского скипетра в своей руке.
— Ты не знала, как этим пользоваться, Катрина, — сказала Корделия, прикасаясь к кончикам зубцов, как к цветочным лепесткам. — Потому что ты не знаешь, как превратить свою боль и гнев в силу. Ты слишком боишься этого. Ты слишком боишься самой себя.
— Я не хочу власти, — сухо прохрипела я, мои слова оборвались от осознания того, что я потерпела неудачу. — Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое.
— Нет, ты этого не хочешь, дорогая. Быть одной — это последнее, чего ты хочешь. Ты хочешь вернуть мужчину, которого, как тебе кажется, любишь. — Корделия шагнула ко мне, держась на достаточном расстоянии, чтобы я не могла дотянуться до трезубца, в то время как ее светящийся электрический щит шипел, напоминая, что даже пытаться не стоит. Но ее сапфировые глаза смягчились всего на мгновение, когда она продолжила, и я слушала, чувствуя, как ноет мое тело и бешено бурлит кровь. — Поверь мне, я знаю. Я тоже очень, очень долго этого хотела. Но, в конце концов, я поняла, что зря трачу время. Я потратила всю свою магию на то, чтобы проклясть их, и мне очень хотелось, чтобы это прекратилось как можно скорее. Но потеря моей формы сирены сделала это невозможным. В конце концов, я нашла человека, к которому могла относиться достаточно терпимо, чтобы использовать его для своего выживания. Человека со связями и богатством, которого, как я знала, могу использовать, чтобы начать строить свою новую жизнь на земле. Я упорно трудилась, чтобы забыть его имя. Потому что я помню, как он относился ко мне. И как он обращался с нашей дочерью, которую я с самого начала не хотела приводить в этот мир. Бедная, милая Марина. Она была такой же дурой, как и ты. Пыталась преследовать какого-то мужчину за морем. К счастью, она пришла в себя после нескольких очень ярких… снов. — Она сделала паузу, приложив руку к сердцу и изобразив притворную печаль, когда говорила о дочери, о которой, как я помню, читала. Я вспомнила старое письмо, которое нашла в прошлом году. От Корделии к Марине, пытавшейся удержать ее от переезда к морю. Теперь это приобрело еще больший смысл. Все, что она затевала, всегда было назло. Ради мести. Для себя.
Она продолжила, и черты ее лица снова стали суровыми.
— Ее отец ничего для меня не значил. Но, полагаю, я хорошо разыграла свои карты. После смерти он, наконец, показал, чего стоит. Он оставил мне все, что у него было. И на протяжении десятилетий я использовала это, чтобы создать империю, которой владею сегодня. Потому что я должна была.
Пока она говорила, между серебряными зубцами трезубца проскакивали электрические разряды. Без объяснений она указала трезубцем на воду.
— Это то, что тебе нужно, Катрина. Если мы хотим построить лучший мир, тебе нужен кто-то, кто готов бросить вызов твоим чувствам. Ты должна осознать, что жизнь несправедлива, а любовь не придает силы. Только слабость.
Я моргнула, в замешательстве наблюдая, как сила вытекает из трезубца, открывая трещину в морской воде внизу.
— Что ты делаешь? — крикнула я сквозь рев воды.
— Испытываю трезубец. Очевидно, что он может управлять временем и пространством. Но давай посмотрим что насчет жизни, а? Говорят, что он может даже возвращать к жизни мертвых, которые сделали море своей могилой. Итак, я возвращаю кое-кого, специально для тебя. — Она холодно подмигнула мне, и я испугалась того, что должно было произойти дальше.
Я замерла в изумлении, с открытым от благоговения ртом наблюдая, как море бурлит там, где командовала Корделия. Трещина в море засветилась, как сам трезубец, и через мгновение появилась фигура — мужская.
Я бросилась к перилам и в отчаянии перегнулась через них, чтобы посмотреть, возможно ли, что она вернула Майло. Слабая надежда затрепетала в моем сердце, причиняя боль. Может быть, только может быть, она хотела, чтобы он вернулся ко мне. Но когда небо над головой потемнело от черных туч, я отчетливо разглядела испуганное лицо Беллами, когда он вынырнул из воды, хватая ртом воздух. И тут я разбилась вдребезги.
— Зачем ты это сделала? – закричала я, меня охватило холодное чувство предательства. Меня захлестнуло столько эмоций, что я даже не могла определить, что причинило мне больше всего боли, когда я увидела, как Беллами воскрес. Это была жестокая шутка по отношению к нам обоим. — Пусть он отдохнет! Он и так уже через многое прошел!
От бессердечной улыбки Корделии у меня по спине пробежали мурашки, и я бросилась за одним из спасательных средств, оставшихся на палубе после того, как команда вытащила МакКензи и Ноя в безопасное место.
— Помогите мне вытащить его! — крикнула я друзьям, которые поспешили за мной, когда мы бросили Беллами спасательный круг.
Он в панике схватился за него, когда вода обрушилась ему на голову, и волны подбросили его, как бочку. Мое сердце слегка сжалось от того, насколько это, должно быть, страшно и запутанно для него. Он только что воскрес и впервые открыл глаза на все это.
Я чувствовала слабость перед приливом, натягивая веревку, привязанную к Беллами, но, поскольку сила Ноя и МакКензи прибавилась к моей, мы собрались с силами, чтобы подтянуть его и помочь ему подняться и перебраться через борт.
Он задыхался, откашливался от морской воды и держался за живот, пока я помогала ему выпрямиться. Странно было видеть его таким, беспомощным и испуганным, хотя всего несколько часов назад я наблюдала, как он бесстрашно ведет атаку на корабль, стреляя из пушек и обнажая мечи. Сейчас он выглядел так же, как и тогда, когда я впервые встретила его несколько месяцев назад в библиотеке, одетый в промокшие темные джинсы и черную куртку, его черные как смоль волосы были подстрижены короче, чем в те дни, когда он был капитаном флота своего отца.
— Где я? — Его голос дрожал, но самого звука его голоса — того, что он был мне знаком, — было достаточно, чтобы дать мне некое подобие утешения размером с камешек посреди всего, что происходило вокруг нас. Я посмотрела на него тяжелым, убитым горем взглядом, и к моим глазам подступили слезы.
— В конце света, — сказала я.