В разгар Лондонского сезона секреты и скандалы собираются лишь в одном месте: опера.
Все эти люди в своих лучших, плотно облегающих нарядах притворяются, что смотрят на сцену, когда на самом деле наблюдают друг за другом? Это идеальное место для интриг.
Вот почему я пришла именно сюда.
Я всегда думала, что Королевский оперный театр выглядит, как витрина кондитерской: весь такой светлый и золотистый, а эти узорные листья аканта словно вылеплены из сахарной пасты — такие хорошенькие, что хочется съесть. Ложи с мягкими, бархатными креслами алого цвета, сто двадцать одно сидение, расположены в золотом великолепии огромной подковы под высоким куполообразным потолком. Когда театр заполнен, в нем находятся почти две тысячи человек – две тысячи пар жадных глаз, две тысячи восторженных голосов, хватающих сплетни одну за другой. Это впечатляет.
— Иззи, — раздался голос прямо у моего уха. — Разве там не граф Ратмор? Потому что если это он, то с ним явно не его жена.
Тереза Уинтер остается моей лучшей подругой на протяжении восемнадцати лет, и в ней сочетаются много качеств, но утонченность не входила в их число. Если её звонкого голоса или заразительной улыбки было недостаточно, чтобы привлечь внимание окружающих, то её платье кричаще лимонного цвета непременно справлялось с этой задачей («На примерке оно казалось бледно-жёлтым, Иззи, я уверена в этом…»). Несколько голов повернулись в сторону нашей ложи. Или, скорее, в сторону Терезы. Взгляды скользили мимо меня. Но как обычно, я была лишь тенью, едва заметной в глазах общества. Что, на самом деле, было мне на руку.
Когда работаешь в секретном агентстве женщин-детективов, быть невидимой – это преимущество.
— А? — донёсся голос тётушки Терезы Луизы, которая вдруг оживилась в своём бархатном красном кресле. — Что это было? — Она подозрительно оглядела нас. Казалось, она пробуждалась, только чтобы выразить своё недовольство нашей беседой.
Губы Терезы растянулись в ангельской улыбке. — Ничего, тётушка.
Луиза фыркнула, но молча снова погрузилась в дремоту. Тётушка Терезы была дамой преклонных лет, совершенно глухой и казалось, что ей всё равно, где спать. Другими словами, она была идеальной компаньонкой, особенно для Терезы. Моя подруга всегда говорила, что ей следовало бы родиться на восемьдесят лет раньше, тогда бы при такой возможности она непременно закрутила бурный роман с лордом Байроном. Я беспрекословно верила ей и сомневалась, что Байрон смог бы устоять.
— Я бы не стала слишком беспокоиться о леди Ратмор, — прошептала я Терезе, когда Луиза окончательно задремала. — Говорят, ее достали измены мужа, и она уехала в длительное путешествие по Европе с каким-то красивым молодым лакеем.
Я едва сдерживала удовлетворение в голосе. Для одного из наших самых сложных дел это был приятный исход. Леди Ратмор была нашей клиенткой, и представить ей материалы для шантажа, которые вынудили её распутного мужа дать ей финансовую свободу, оказалось крайне приятным моментом. В конце концов, именно она привнесла эти деньги в их брак.
Тереза широко распахнула глаза. — Откуда ты всегда всё это узнаешь?
— У меня есть свои источники. — Я разгладила складки своего светло-серого платья, совершенно невзрачного, но особенно тусклого на фоне женщин, пришедших в оперу, чьи платья сияли в сочетании с красным бархатом, словно драгоценности в шкатулке. Отец умер два года назад, но несмотря на протесты подруги, мысль о прекращении траура казалась мне неимоверно трудной.
Через несколько минут, почти напротив нашего с Терезой места, под руку с отцом, сэром Диншоу Банажи, подошла Силла Банажи. Она даже не взглянула в нашу сторону. Зато многие обернулись на нее. Свет свечей отражался от оперных биноклей, когда шеи тянулись, чтобы увидеть, во что одета красивая дочь баронета и кто её сопровождает.
В девятнадцать лет, с лёгкостью кошки и пренебрежительным отношением к светскому обществу, Силла всегда была в центре внимания. Я наблюдала, как толпа жадно разглядывала её образ, по залу распространились одобрительные перешёптывания. Она была одета в серебристо-голубое платье, подчёркивающее блеск её чёрных волос и золотистый оттенок кожи. Запястья обвивали серебряные браслеты.
— Как… оригинально, — пробормотала одна из женщин язвительным тоном.
Будучи дочерью леди Анны Стэнтон и её мужа, уроженца Бомбея, окончившего Оксфорд, Силла занимала непростое место в обществе. Её отец, возможно, был отставным драгуном, который стал баронетом почти десять лет назад благодаря своему состоянию и филантропии (а также дружбе с принцем Уэльским), но всегда находились те, кто не мог видеть ничего, кроме цвета его кожи. Или цвета кожи Силлы, если уж на то пошло.
Её холодный взгляд наконец скользнул в мою сторону и встретился со мной – лишь на долю секунды – и метнулся дальше. Этого все равно было достаточно, чтобы передать сообщение: «не вздумай всё испортить».
Я тяжело вздохнула. Я не привыкла совершать ошибки, но Силла по-прежнему относилась ко мне, как к новичку, которого она взяла под свое крыло полтора года назад. Я вытащила из ридикюля карманные часы отца, рядом с которыми лежал маленький флакон духов, сложенный веер и носовой платок. До начала представления оставалось больше тридцати минут – времени предостаточно.
Я пролистала программу, стараясь не выдавать своего нетерпения. Я видела «Манон Леско», когда ее впервые представили здесь, в Ковент-Гардене, почти три года назад. Мне тогда было шестнадцать, и отец был жив. Мы сидели в нашей семейной ложе, от которой потом пришлось отказаться. Я утверждала, это произошло потому, что отец — единственный, кто любил оперу, а а теперь в нее практически никто не ходил из нашей семьи, поэтому я правда просто не могла продолжать держать ее.
Тогда моя жизнь была наполнена вечерними платьями, заинтересованностью внешним миром и охотой за мужем. Кажется, это было целую вечность назад, как будто всё это происходило с другим человеком, и, если честно, сейчас я уже не так скучаю по тем временам. Конечно, я бы отдала всё, чтобы вернуть отца… но остальное? Настоящая жизнь стала куда более интереснее.
— О, мне нравится этот оттенок розового! — воскликнула Тереза, возвращая меня в реальность. — Как думаешь, мне подойдёт?
Я проследила за её указательным пальцем и увидела платье кошмарного оттенка, что-то между пурпурным и лососёвым. — Думаю, ты будешь прекрасно выглядеть в любом цвете, — сказала я, с одной стороны, потому что это был самый тактичный ответ, а с другой — потому, что я действительно так думала.
Тереза фыркнула, но я видела, что ей стало приятно от моих слов. — На бал в Девоншир-хаус я надену розовое, но цвет там намного светлее. Теперь я думаю, подходит ли он мне… — Она наклонила голову. — Наверное, мне нужно снова поговорить с портнихой.
— Оставь бедную женщину в покое! — заявила я. — Я уже сбилась со счёта, сколько раз ты меняла своё мнение об этом платье.
— Это же главное светское событие года, — с укором заметила Тереза. — Возможно, десятилетия. Если честно, ты очень легкомысленно к этому относишься, особенно когда бал костюмированный. Я слышала, что герцог Мальборо потратил пять тысяч франков на костюм от дома Уорт; нельзя появиться в чём попало.
Я лишь пожала плечами. Никто не будет обращать внимания на мою одежду, так что волноваться не имело смысла. Тереза цокнула от раздражения, но продолжила изучать толпу.
Внезапно я почувствовала, как волосы на затылке встали дыбом, по коже пробежал холодок. Мне не нужно было поворачиваться, чтобы понять, что произошло.
Приехал Макс Вейн.
— Этот мужчина, — проговорила Тереза, пока рассеянно смотрела мимо моего плеча, — действительно самый красивый из всех, кого я видела.
Практически против своей воли я повернулась и снова испытала тот же физический толчок, который всегда происходил при виде Макса. Я уже должна была привыкнуть к этому – я часто видела его в свете – но всё равно ощущала этот укол любопытства, наполовину удовольствия, наполовину боли. Он стоял на пороге своей ложи в падающем на него свете, рядом с приближенными к Королеве и всего двумя людьми из окружения Силлы, невероятно красивый в идеально сидящем на нем чёрном фраке и таком же чёрном шёлковом жилете. Он с непоколебимым взглядом оглядывал театр, казалось, происходящее вокруг никак его не волновало.
Уже восемнадцать месяцев я была влюблена в Макса Вейна. Однако он даже не подозревал о моём существовании.
Тереза не преувеличивала его красоту. Макс Вейн был сложен, словно статуя греческого героя, ростом более шести футов, и никакой строгий наряд не мог скрыть его широких плеч и очерченных мышц. Его лицо было идеально пропорциональным, с жёсткой челюстью и полными губами, обычно сжатыми в твёрдую линию. Его светлые волосы обладали лёгкой волнистостью, подстриженные короче, чем диктовала мода.
При всех этих достоинствах первыми все замечали его глаза, настолько они были необычны. Глубокого тёплого зелёного цвета с ярким блеском – такие глаза, о которых можно было бы сочинять стихи… если бы у кого-то получалось писать стихи, то вдохновение перед вами. (Я пробовала однажды, результаты оказались ужасными, и все доказательства немедленно обрели свой конец в камине моей спальни.)
— Жаль, что он всегда такой серьёзный и правильный, — размышляла Тереза. — Кажется, я никогда не видела, как он просто улыбается.
Я видела. Честно говоря, я видела, как Макс Вейн смеётся.