Ромео
Я сидел в заглушенной машине на парковке парка развлечений «Трилл-Вэлли», где со второго сентября по первое ноября каждую ночь гремела ежегодная «Ночь страха».
Последние восемь недель на «Ночи страха» я превращался в Хай Джинкса — актёра хоррор-аттракциона в клоунском гриме, который с диким воплем выскакивал на людей и пугал их до полусмерти в самый неожиданный момент.
В любом другом месте я был просто Ромео: тридцатичетырёхлетним парнем, которого только что выставила за дверь бывшая подружка после того, как его с треском уволили из корпорации.
— Ты нормально доехал до работы? — спросила в трубке Рэйчел, моя младшая сестра с разницей ровно в пятнадцать минут, попутно шурша пачкой чипсов.
Она решила проверить, как я, прекрасно зная, что сегодняшний вечер стал ещё одной паршивой вехой в тех долбаных отношениях, которые сожрали последние пять лет моей жизни.
— Только что припарковался у входа. Даю себе минуту собраться с мыслями перед тем, как идти внутрь, — отозвался я, прикручивая звук на магнитоле. Небо затягивало густой тёмно-пурпурной дымкой, а вдали уже вспыхивали первые огни аттракционов.
— Ты забрал остаток своих вещей у этой самовлюблённой твари?
— Да. Как раз смотрю на коробку. — Я скользнул взглядом по пассажирскому сиденью, где стояла картонная коробка с последними шмотками из дома Меган.
— Показал ей средний палец на прощание? — поинтересовалась Рэйчел.
— Её не было дома. Она просто выставила коробку за ворота.
— Господи, как же я её ненавижу, дрянь такую! — Рэйчел смачно захрустела чипсами. Я буквально слышал сквозь помехи в трубке, как она облизывает пальцы. — Плевать на неё. Ты заслуживаешь лучшего, чем горбатиться ради избалованной папиной дочки, помешанной на бабле. Считай это замаскированным благословением судьбы.
— Замаскированным благословением? Единственный замаскированный тут — это я: бывший финансовый консультант, превратившийся в бездомного клоуна на чужих диванах, — хмыкнул я с толикой самоуничижения, не желая, чтобы Рэйчел уловила глухое разочарование в моём голосе.
Честно говоря, наше расставание с Меган вовсе не походило на зрелый, обоюдный шаг двух взрослых людей, решивших разойтись на доброй ноте. Она вырвала моё чертово сердце с корнем.
Меган выросла среди роскоши, а я? Я был пацаном из бедного квартала, который захотел довериться собственному сердцу и заняться чем-то творческим. И ведь, положа руку на сердце, я искренне пытался следовать традиционному шаблону американской мечты. Я отдал этому десять лет жизни, но больше просто не мог. Я физически не выдерживал ещё один день в погоне за дедлайнами и бесконечными цифрами, прожигая по шестьдесят часов в неделю перед монитором вместо общения с живыми людьми.
Это убивало меня.
Я медленно сходил с ума, и всё это настолько выносило мне мозг, что я едва мог притворяться, будто моё прозябание в офисном закутке имеет хоть какой-то смысл. Потому что никакого смысла не было. Делать богатых ублюдков ещё богаче не приносило мне душевного покоя, а внутренний кризис лишь взлетел на воздух, когда я фатально облажался на работе, провернув худшую инвестицию в истории — причём не только на свои сбережения, но и на портфели целого ряда состоятельных клиентов.
По сути, я остался ни с чем, сжимая в руках коробку со старым барахлом из прошлой жизни неудавшегося белого воротничка.
— Удивлена, что она снова не попыталась пристроить тебя в тёпленькое местечко к своему богатенькому папаше, — нарушила повисшее молчание Рэйчел.
— Трудно убедить человека дать тебе шанс в чём-то кардинально ином, когда заявляешь, что хочешь стать клоуном.
— Не просто клоуном. Артистом! — с нажимом поправила Рэйчел, напоминая об этом так, словно формулировка хоть что-то меняла.
— То есть уже не безработным неудачником? — уточнил я.
— Это слова Меган. А у неё, между прочим, IQ как у золотой рыбки, так что не стоит зацикливаться на её оскорблениях.
— Рыбка она или нет, а всё равно паршиво, — глухо бросил я, отлично помня каждое брошенное ею слово. «Гребаный цирковой урод», как она брезгливо процедила, скривив лицо в гримасе омерзения. После этой фразы я окончательно осознал: собственная жажда счастья перевешивает любые попытки угодить Меган. И закончилось это тем, что она попросту вышвырнула меня на помойку.
Я тяжело выдохнул, запрещая себе киснуть из-за расставания. Это случилось три месяца назад. Нельзя позволять этой чертовщине разъедать меня изнутри. И всё же… когда кажется, будто вся твоя жизнь распланирована до мелочей, а потом в один миг летит к чертям собачьим, невозможно не почувствовать себя чертовски, невыносимо одиноким.
— Сейчас это кажется бессмыслицей, но однажды всё встанет на свои места, — тихо и мягко произнесла Рэйчел; хруст чипсов наконец прекратился. — Тебе просто нужно быть настоящим, снаружи и внутри. И когда ты откроешься миру, правильный человек полюбит тебя именно таким, какой ты есть — во всех проявлениях, с клоунским гримом или без.
Я невесело усмехнулся, глядя на полоску смазанного чёрного лака на ногте. Это была частица меня самого, принадлежавшая моей новой жизни в парке.
— Спасибо… — выдохнул я. — Мне правда нужно было это услышать.
Рэйчел всегда была рядом; мы вытаскивали друг друга даже из самого беспросветного дерьма.
— Ещё бы. Не за что, — отозвалась она уже более деловым тоном. — Слушай, я, наверное, сегодня поздно приду домой. Иду на собрание, там одна новенькая в городе просит меня стать её наставницей. Встретимся в кофейне по соседству.
— Логично. Заботиться о людях у тебя получается лучше всего, — улыбнулся я.
— У тебя научилась, — ответила сестра, бросила быстрое прощание и отключилась.
Я был по гроб жизни обязан Рэйчел за всё, что она сделала для меня за эти три месяца, но ночёвки на диване в её гостиной всё отчётливее напоминали пластырь на пулевом ранении. Мой сезон в парке стремительно подходил к концу. Хэллоуин был уже в следующие выходные, и у меня катастрофически таяло время на то, чтобы решить, куда двигаться дальше. Сказать по правде, мне было до дрожи, до ужаса страшно. И хотя я с самого начала знал, что эта сезонная подработка скоро закончится, впервые за всю сознательную жизнь я старался не думать о будущем.
Едва я заглушил двигатель и взялся за ручку двери, чтобы выбраться наружу, в ладони завибрировал телефон.
Я секунду в нерешительности разглядывал экран. Звонил Густав. Его свадьба была назначена на следующие выходные, прямо здесь, в округе, и меня уже заранее передёргивало от одной мысли об этом. Настроения праздновать чью-то вечную любовь не было от слова «совсем», но, к счастью, торжество выпадало на Хэллоуин, так что у меня был отличный повод свалить на работу и присоединиться к тусовке попозже.
Буквально за секунду до того, как сработал бы автоответчик, я нехотя нажал на приём:
— Здорово, старик. Как дела? Сколько лет, сколько зим, — произнёс я, откидываясь на спинку сиденья.
— Привет, Ро! — чересчур бодро отозвался он. — Ты как сам?
Я посмотрел в окно на заморосивший дождь:
— Да потихоньку. В мыле, как обычно. Ты сам-то как?
Он замялся и вздохнул:
— Слушай, я тут хотел тебя кое о чём спросить… — Его тон резко посерьёзнел, и это заставило меня насторожиться. — Короче, Лео не сможет приехать на свадьбу. И я знаю, ты собирался просто гостем, но я тут подумал… может, согласишься быть моим шафером?
О черт. Нет. Только не это.
— Э-э-э…
— В смысле, без давления, бро. Я знаю, ты уже отказывался, потому что у тебя завал по горло, но это же чисто судьба! Мы же с самого пацанства лучшие друзья, так ведь? Было бы… ну, чертовски круто, стой ты там рядом со мной у алтаря.
Твою дивизию. Густав в своё время и правда был мне отличным другом. Мы отдалились только из-за той моей выжимающей все соки работы. В остальном же он всегда умудрялся держать связь.
Он, например, лично позвонил мне, чтобы сообщить об их помолвке с Таллулой, а не позволил узнать об этом из соцсетей, как всем остальным.
Хотелось верить, что я поступил бы точно так же, доживи я до такого момента сам. Если бы мне вообще когда-нибудь повезло встретить «ту самую».
— Слушай… — снова начал я. Закрыв глаза, я обречённо покачал головой: — Да ладно, старик. Думаю, справлюсь. Без проблем.
На том конце провода раздался вздох неподдельного облегчения:
— Чувак, спасибо. Серьёзно. Для меня это очень важно.
Я кивнул сам себе:
— Само собой.
— Я скину тебе расписание на свадебную неделю — надеюсь, ты свободен в эти дни? Мы просто запланировали пару весёлых штук для свадебной компании. Никакого занудства, обещаю, — усмехнулся он.
Я выдавил из себя смешок:
— Ну да. По идее, должен быть свободен. — Стоп. — Только… э-э, по вечерам у меня есть кое-какие дела. Просто… ну, подвернулась ночная подработка на стороне.
Я не собирался рассказывать кому попало о своей жизни в роли Хай Джинкса. Повторения реакции Меган мне даром было не нужно.
— Без проблем, да. Вся движуха будет днём, — заверил он. — Напишу тебе позже. Ещё раз спасибо, Ро.
Когда вызов завершился, я закрыл глаза и бессильно уронил голову на подголовник.
Это будет долбаная бесконечная неделя.
***
Я шагнул через служебный вход на территорию парка, с ног до головы одетый во всё чёрное, с сумкой через плечо. Булыжные дорожки окутывал аппетитный аромат карамельного попкорна, а воздух густел от театрального тумана и зловещей музыки, пока я пробирался в закулисье, где актёры гримировались перед сменой.
Кого тут только не было: ожившие двойники голливудских легенд хоррора, авторские образы вроде жутких клоунов, зомби, мёртвых девочек-призраков. И пара-тройка таких же, как я — бродячих одиночек, свободно рыскавших по всему парку, чтобы кошмарить ничего не подозревающих посетителей.
Я только-только начал входить во вкус, и в этом крылась злая ирония, ведь совсем скоро сказке придёт конец.
Было что-то невероятно объединяющее в том, как мы все вместе готовились к выходу — нечто куда более настоящее и живое, чем любые советы директоров или бесконечные созвоны в Zoom. Здесь всё можно было потрогать руками. Здесь пахло гримом и потом, а гримёрка взрывалась раскатами смеха, утоляя то странное глухое одиночество, что годами выжигало меня изнутри. Всё это возвращало меня в старшие классы — в те времена, когда я был странным эмо-пацаном на уроках драмы.
Кажется, именно этого мне всегда хотелось больше всего на свете.
Я жаждал играть на сцене, и роль Хай Джинкса стала самым осязаемым, нутряным воплощением той старой ностальгии, которой я был лишён целую вечность. Я знал лишь одно: мне жизненно необходимо творить. В глубине души я всегда тянулся к искусству: обожал писать красками, читать, делать наброски в блокноте. Годами фанател по Шекспиру и «Дракуле», но, к собственному стыду, засунул эту часть себя куда подальше в ту же секунду, как осознал: в глазах большинства подобные увлечения делают тебя городским сумасшедшим.
Погружение в корпоративное болото в двадцать с небольшим перевернуло мою жизнь с ног на голову. Вместо странного кино категории «Б» и треков Nine Inch Nails я переключился на бронирование столиков в пафосных ресторанах в центре города. Я ловил себя на том, что натужно давлю лыбу над несмешными шутками лишь ради того, чтобы подлизаться к начальству, до зубовного скрежета напоминавшему долбаного Патрика Бэйтмана.
А потом в моей жизни появилась Меган, и мою собственную личность словно окончательно задвинули на пыльный задний план. Мне «разрешалось» слушать андерграундную музыку и смотреть нестандартные фильмы только тогда, когда дома никого не было.
Будто я был обязан стыдливо прятать то, кем являлся на самом деле.
Но до меня так и не доходило, что от своего внутреннего «фрика» невозможно спрятаться навсегда.
Думаю, именно поэтому мы так сблизились с Густавом в школьные годы: мы оба были белыми воронами, которым не приходилось носить маски и скрывать свою суть друг перед другом. Он родился в гребаной баснословно богатой семье, а я был гол как сокол, но это не имело ни малейшего значения. Мы врубали у меня в подвале культовое дерьмо вроде «Восставшего из ада» или «Ворона», бренчали на гитарах и часами смаковали, как же мы ненавидим весь этот мир — всё в лучших традициях трудных подростков-эмо.
Я бросил сумку на пол и окинул взглядом комнату. Жизнь здесь била ключом: десятки загримированных персонажей фланировали туда-сюда или сидели на стульях, пока гримёры и костюмеры колдовали над их образами.
Многим сложным актёрам парка костюмы и сложнейший пластический грим подготавливали профессионалы, но я относился к числу тех бродяг, кому приходилось собирать свой образ с нуля собственными руками.
Опустившись за свободный столик, я поднял глаза на прикреплённое к нему маленькое зеркало с подсветкой. Мои тёмно-каштановые волнистые волосы длиной до мочек ушей лежали в живописном беспорядке, что идеально дополняло амплуа слетевшего с катушек клоуна. Татуировки, змеившиеся по предплечьям, едва заметно проступали из-под рукавов залитого бутафорской кровью лонгслива. Оставалось лишь нанести клоунский грим. Выходило слегка в духе Джокера, на которого я буквально молился в юности. Довольно дико — фанатеть по главному злодею, правда? Возможно, во мне просто кричал внутренний отщепенец, а возможно, я просто втайне надеялся однажды перестать быть вечной жертвой в собственной истории — пусть даже ради этого придётся самому переквалифицироваться в злодея.
Спустя полчаса я повернул голову вправо и влево, придирчиво оценивая готовый результат. Я потратил бессчётные часы на оттачивание этих штрихов, чувствуя, как мужчина, потерявший абсолютно всё, прямо на глазах перерождается в монстра, готового вернуть себе причитающееся силой.
— Кричи для меня, дорогая… — вкрадчиво прошептал я собственному отражению, сведя брови в зловещем, леденящем кровь изломе.
Завершив образ защитными щитками для слайдинга на коленях и бросив на себя последний беглый взгляд, я запер личные вещи в шкафчике и зашагал навстречу ночному парку.