Наверху, после встречи с хагом, снова пугающе тихо.
Я иду медленно, будто через очередной ночной кошмар. Под бархатом, в который я завернула зеркало, пульсирует глубинный свет. Когда хаг вырвалась, напольное зеркало сжалось до размера ручного — самая малая из наших проблем решилась сама собой. Его невесомость — облегчение для моего измотанного тела.
Росидд опалила воздух магией, ускользая из хранилища. Сила иная, не похожая на всё, что я ощущала прежде: древняя, первотворящая; та, что рождает миры и рушит их. Она звенит в костях, в зубах, и я иду по этому следу — вверх по лестнице, обратно в библиотеку.
Я считаю своих по мере того, как вижу их.
Раз — Кайтриона стоит на обломках стеллажей и глядит в проём двери в зал. На пол перед ней плюхается густая капля вязкой крови; на потолке те же чудовищные разводы. В большом зале от Детей осталась лишь россыпь костей.
Два — Нева сидит рядом с третим — Нэшем, — наблюдая, как он склонён над четырым — Эмрисом. Рубашка у него распорота, обнажая страшные раны, когти разодрали и старые шрамы. Переносица у Нэша всё ещё распухшая от моего удара; синяк лишь прибавляет суровости лицу. Он нахмурен, сосредоточен, протягивает иглу с ниткой, стягивая лоскуты кожи.
Сшивать себя после неприятных встреч и проклятий я видела, как он делает, сотни раз, но — другого человека, да ещё Дая, — от этого момент кажется совсем нереальным.
— Так, голубка, — бормочет Нэш, — теперь можно мазать. Только быстро и аккуратно.
Нева откручивает небольшой пузырёк, и мягкий мятный запах как-то пробивается сквозь мерзкий дух смерти. Её пальцы дрожат, пока она точечно касается мазью свежего шва и переходит к следующему.
Я прикусываю губу — страх выметает остальные мысли. Кожа у Эмриса восковая, будто жизнь ушла. Но сердце всё ещё бьётся. Он всё ещё дышит.
Нэш, наконец, поднимает глаза, быстро меня оглядывает — и снова к делу.
— В твоей короткой жизни идей без башни хватало… — он снова смотрит, уголок рта дёргается. — Но эта такой не была.
Редкая похвала застаёт меня врасплох.
— Ты как? — спрашиваю у Невы, ненавидя, как дребезжит голос. Она отмахивается, всё ещё бледная. — В следующий раз, когда решишь быть такой смелой, вспомни, что твоя странная костяная коллекция сама о себе не позаботится. И я очень расстроюсь.
Она давится улыбкой:
— Ты… сердишься, что я пострадала?
— Разумеется! — фыркаю. — Нельзя так сливать команду…
Смыкаю губы, косо сверля Нэша, который делает вид, что не слушает.
— И ты, — говорю. — Нельзя было явиться на пять минут раньше?
Он хмурится:
— Если бы ты сделала, как я сказал, вас четверых…
Я замираю, давая его словам прокатиться мимо, как раскатам грома.
Нас четверых. Четверых.
Я ещё раз обшариваю глазами развороченную библиотеку, и страх вгоняет пульс в горло. Зеркало выскальзывает из рук и глухо падает. Нева бросает на меня вопросительный взгляд.
Я насчитываю пятерых, но нас должно быть шестеро.
— Где Олвен? — мой голос, как из-под воды.
Кайтриона оказывается передо мной мгновенно:
— Что значит — где? Она внизу.
Пульс всё ускоряется, пока не кажется, что я сложусь пополам.
— Нет. Она поднялась, чтобы помочь вам…
Кайтриона отталкивает меня и мчится. Её серебряные волосы реют позади, как знамя, пока мы пролетаем мимо распахнутых дверей лифта и снова неслись по лестнице. К тому моменту, как мы достигаем хранилища, магия, что рванула из зеркала вместе с хагом, уже осела; в комнате снова холодно и тихо.
— Олвен? — зовёт Кайтриона. — Олвен! Где ты?
— Может, она спряталась, услышав Детей? — думаю вслух. Но и сама понимаю: это нелепо. Она не бросила бы своих, даже в проигрышном бою. — Олвен!
Кайтриона уходит вправо, к тому самому шкафу, где мы прятались с Эмрисом. А меня налево тянет новая нить холода. Я пробираюсь сквозь щепь и осколки витрин — и вижу то, чего раньше не было.
Снег.
Белые хлопья падают в застывшие, багровые от шампанского лужи и тут же тают. Их всё больше на уцелевших участках пола, на опрокинутой мебели.
Я иду по следу, каждый шаг быстрее, — по той же ледяной жиле в воздухе, пока она не выводит меня к каменной стене. Снежинки летят в хранилище не из щели между камнями, а сквозь сами камни.
Я вытягиваю руку, нащупывая магию, она ползёт по коже к тайному ходу по ту сторону.
— Кейт! — кричу.
Эмрис был прав: отсюда есть выход — тоннель контрабандистов, ведущий к разъярённой ветром реке. Снег укутывает окрест — я различаю лишь тени деревьев. У ног те же руны, что скрывали вход в хранилище.
Я прикрываю глаза от метели, выставляю ногу вперёд и осторожно высовываюсь из края тоннеля, остерегаясь крутого откоса к воде:
— Олвен!
В лёгкие врывается резкий запах снега, снизу тянет речной сыростью. Причала нет, но чёрная вода лижет два деревянных столба по краям входа. Свободные концы канатов лениво крутятся на ветру.
— Она сражалась, — тихо говорит за спиной Кайтриона.
Я оборачиваюсь. Она показывает на стену, проводит рукой вниз к полу — и то, что моему неопытному глазу скрывалось, проступает. Серый камень обуглен; гладкие куски валяются у её ботинок. Она осторожно шагает ко мне, скрестив ноги, и, сжав губы, опускается на колено — пальцы касаются борозды в пыли: здесь кого-то тащили.
Её взгляд скользит по следу — и замирает у моих ног. И только тогда отчаяние проступает на её лице, вырезая глубокие линии.
Я заставляю себя посмотреть.
Под тонким слоем снега, перемазанный в бурое, лежит разорванный в узле браслет из плетёной тесьмы.
Дрожащими пальцами я поднимаю его и показываю Кайтрионе. Тоннель будто сжимается вокруг, перекрывая воздух.
О тайном ходе знали в Ривеноаке только двое живых. Один сейчас наверху, без сознания. Вторая…
Кайтриона встречает мой взгляд, в нём пылает ярость. Мы думаем об одном и том же.
Уирм.
Бат, Англия
Сердце всё ещё колотилось, когда он, прорвавшись сквозь последний кустарник, вышел на поляну у реки.
Он заставил себя остановиться, выровнять дыхание и слушать, как неторопливая вода прорезает землю.
Кожу зудом тянуло к превращению. Хотелось поддаться буйной пульсации и отдать разум зверю, рыщущему внутри. В сознании пса есть только инстинкт — преследовать, повиноваться, убивать.
Вместо этого он сорвал с плеч мантию и торопливо сложил её. Вплетённая в ткань магия шептала под пальцами, манила теплом и силой. Звала исчезнуть.
Проблема была в том, что от мыслей не убежишь.
Нэш жив. Он вернулся.
Он упёрся ладонью в дерево, борясь с дыханием. Смиряя себя. Он не мог предстать перед своим господином таким — слабым, дрожащим, словно мальчишка.
Как Тэмсин ухитрилась выбрать именно ту ложь, которая вернула его в того жалкого, хлюпающего носом мальца, каким он был?
Мы можем пойти к нему вместе. Он всё объяснит.
Сенешаль хрипло выдохнул, чувствуя, как кости позвоночника начинают вытягиваться — первые из сотен переломов, что перестроят его, если он позволит. Боль вывернула душу огнём — и отрезвила.
Встреча с ней застала врасплох, и его передёрнуло от того, каким трусом он был, натянув мантию Артура, чтобы улизнуть. Но он её знал, знал, что Тэмсин пойдёт следом, потому что упряма до безрассудства и не примет его выбор. Спорить он был не расположен — знал, чем кончится.
Если бы она просто послушала. Если бы не была так уверена в своей правоте…
Он не понимал. Всю их проклятую жизнь она мечтала о магии, о том, что есть у него, и теперь воротит нос от этого? От шанса стать кем-то в мире, который на каждом шагу отталкивал её?
Но отвергла она не только предложение. Она отвергла его — уже дважды.
Третью попытку делаешь — и сам дурак, говорил когда-то Нэш.
Он не приврал, не приукрасил, чтобы напугать её. Всё было просто: у неё был выбор, и если она не пойдёт с ними, у неё останется только одна судьба.
— Вижу, вечер прошёл без узды и узорочья.
Шёлковистый голос выскользнул из тени между ближайшими деревьями. Его господин появился через миг, и хотя тело короля Артура оказалось тоньше, чем он воображал, одно присутствие повелителя гасило вокруг снег.
Снег промочил тонкую ткань брюк, когда сенешаль опустился на колено и протянул сложенную мантию. Он склонил голову — и из уважения, и чтобы выиграть секунду, спрятать выражение лица.
Снег скрипнул под сапогами хозяина, но сенешаль не поднял взгляда. Жилы на шее натянулись: каждое волокно тела хотело сорваться, обернуться и нестись по лесу, пока солнце не сожжёт тьму мыслей.
Мантия была осторожно снята с его рук.
— Кабелл, — мягко сказал Владыка Смерти.
Он поднял глаза на имя и внутренне выругался, осознав промах. Тело напряглось, позвоночник сжался в ожидании удара.
— Это не твоё имя, — голос стал низким и смертельным. Ледяная рука сжала затылок, пальцы вдавились, будто выжечь на бледной коже. — Это никогда не было твоим именем.
— Да, мой господин, — прошептал сенешаль, облизывая пересохшие губы. — Простите, мой господин.
— Бледиг, — сказал Владыка Смерти, сдавив сильнее, словно вдавливая имя в плоть. — Я боялся, что это окажется для тебя чрезмерным.
Бледиг. Да. Это его имя. Настоящее. То, что он забыл в человеческой жизни.
— Нет, мой господин. Мне было… в радость служить, — сказал он. — Я остаюсь вашим сенешалем.
Ненавидел, как это прозвучало — не как клятва, а как вопрос.
Смех Владыки, тонкий, как лезвие, провёл по позвоночнику.
— Неужели? Тогда почему я видел, как ты заговаривал с этой дрянной девчонкой? Забыл, как безжалостно она обошлась с тобой? Как отвергла всё, что ты есть?
— Нет, мой господин, — грудь сжалась от воспоминания. Она выбрала собственное неведение — и отвергла его, из ненависти и страха. — Она… она ничто.
— Ты сказал, что убьёшь её, если встретишь снова, — произнёс Владыка. — Это была ложь?
В давние времена, в мире тьмы и проклятий, жили двое детей…
На краю зрения мимо дерева скользнула светлая прядь. Он не поднял головы, лишь сдвинул взгляд, сердце забилось в ребра.
Но это была не она.
Маленькая девочка — лишь призрак, тающая память. Кожа мерцала прозрачностью, взгляд — тёмный, угрожающий. Путаные волосы наполовину забраны под вязаную шапку, туника сбилась.
Её имя…
Блоха.
Блоха из Авалона.
— Ну? — уколол голос Владыки. — Что ты скажешь?
— Я… — сенешаль провёл языком по губам. Лгать он не умел, этим всегда занималась сестра.
Она всё ещё врёт. Про всё. Даже про Нэша, напомнил он себе.
— Я просто не хотел рисковать мантией, — выдавил он, внутренне корчась от хилой отговорки, — вдруг она отнимет её. Или повредит.
Владыка фыркнул:
— Если она может одолеть тебя так легко, возможно, я выбрал не того из близнецов.
Холод мокрого снега пропитал человеческую кожу, пока сенешаль ждал, что велит господин. Но что-то заставило посмотреть туда же — в сторону деревьев, где стояла девочка.
Он резко втянул воздух и усилием удержал тело от вздрагивания. Яркая кровь стекала по её лицу, одежде, собиралась на снегу у ног. Губы шевелились, но звука он не слышал. А глаза… они были ужасны. Холодные, без искры жизни.
— Поднимись, Бледиг, — сказал Владыка Смерти.
Он повиновался, заставляя себя встать. Держал голову склонённой, чтобы не накликать нового гнева. Кровь — превратилась в реку на снегу, потекла меж корней и камней, прямо к нему.
— Собери всадников, — сказал Владыка. — Ночь ещё молода.
Сенешаль выдохнул, дрожа:
— Да, мой господин. Куда теперь?
Лёгкий, в перчатке, палец коснулся ложбинки под подбородком и приподнял лицо, заставив встретиться взглядом с бывшим королём, и на миг увидеть в его глазах собственное отражение.
— Это, юный, зависит всецело от тебя, — произнёс Владыка Смерти. — От того, кем ты захочешь быть.