Сегодня Хэдриан впервые заставил меня сесть на спину его Виверна.
Теперь я понимаю.
Табита Вистерия
Спать было невозможно.
Эш Ахерон ворочался и смотрел в балдахин, но тишина не стирала картинку, выжженную в голове.
Мэл Блэкберн танцует.
Она двигалась, когда почти все разошлись, одна, в угасающем свете факелов; тело — сплошная плавная линия. Так, как двигались её бёдра, — так не должно.
Он сидел и смотрел. Загипнотизированный. Разломанный.
Хаган что-то говорил рядом, пытался держать разговор, но Эш слышал только бесшумный ритм, под который она плыла. Её тело говорило языком без слов, одними завораживающими движениями.
А потом она посмотрела на него с другого конца зала, одна, потому что брат оставил её ради какой-то драконийской служанки. Фиолетовые глаза зацепили его и она станцевала для него. Сначала медленно, лениво, дразня; потом руки пошли ниже, гладя линию бёдер, поднимаясь обратно, приподнимая прозрачный, и без того слишком тонкий, слишком опасный кусок ткани.
Эш забыл, как дышать.
Она дразнила. А он позволял.
Её пальцы скользнули по обнажённому животу. Выше. Ещё выше…
Эш сбросил простыни и вышел на балкон босиком, с голым торсом. Холодный ветер кусал разгорячённую кожу. Ночью сна не будет. До свадьбы считанные дни, и мысль о том, что его свяжут с чужой принцессой, которую он едва знает, шевелила во рту горечь.
Но после Боя Чемпионов, после того, как он на коже почувствовал её силу, чистый азарт, когда напротив стоял кто-то необузданный…
И после этого вечера, когда Захиан Нур коснулся её руки.
Той самой руки, которой она потом провела по себе, танцуя.
Эш сжал зубы. Мысль, за которую стыдно и от которой не отвязаться: самому коснуться. Утонуть пальцами в диком сплетении её чёрных волос, притянуть, попробовать на вкус, разобрать по дюйму, съесть. Как она будет чувствоваться под ним? Какая на вкус её кожа?
Он закрыл глаза. Картинка: она на его шёлковых простынях, платье разорвано, его губы идут по каждому миллиметр… становилось слишком.
Зарычав, Эш резко развернулся и спустился по каменной лестнице с балкона к укрытому пляжу. Нужна вода. Утопить голод, скребущий изнутри.
Раздевшись, он вошёл в чёрное море. Холод вонзился в жар. Вода была тихой, и только луна серебрила мягкую рябь. Он отплыл дальше, оглянулся на замок — тёмный силуэт в ночи.
Это его дом.
Всё, что он знал; единственный мир, к которому принадлежал. А теперь станет её. Чужая ли она здесь? Тянет ли домой? Хотелось спросить. Услышать, как это — когда весь твой мир переписывают заново. Но страх запнуться, не найти слов держал подальше.
Тишину разрезал звук.
Эш резко повернулся, вглядываясь в темноту.
Там… недалеко.
Дыхание сорвалось.
Мэл Блэкберн лежала на спине, раскинув руки. Совсем голая. В лунном свете.
Эш чуть не захлебнулся. Он отвернулся, прочистил горло — предупреждение. Её визг подтвердил: услышала.
— Что ты здесь делаешь? — прошипела она.
Он снова нахмурился на тьму.
— Плаваю.
Она закатила глаза:
— Из всех ночей… Ты тоже голый?
— Ты тоже.
Мэл скорчила рожицу:
— И откуда бы тебе это знать?
И — та улыбка.
Колкая, знающая, как нож. Сердце ударило быстрее. Тело застыло, пока она медленно шла к нему, рассекала воду — неторопливо, намеренно. На миг всё, что он видел, — её танец.
Контроль дрогнул.
Взгляд соскользнула… всего на секунду.
Она окатила его брызгами.
— Тогда вон, — сказала.
— Почему я?
— Я была первая.
— Это мой дом.
Мэл склонила голову, приподняла бровь:
— Ах да? Напомнить, что через несколько дней мы поженимся, и это официально станет и моим домом?
Эш усмехнулся низко. Она застыла.
— Пока нет, — прошептал, дразня. Кивнул на берег.
Она плеснула ещё.
Он заслужил. Но богам клянусь, оно того стоило. Потому что он смотрел, как она уплывает, луна целует её спину, вода скользит по коже. Она оглянулась и, если бы взгляд убивал, Эш лежал бы на дне.
Мэл вышла из моря медленно, нарочно медленно. Тело в лунном свете, капли стекали, как жидкое серебро.
Эш простонал. Вслух.
Плохо продумал. Нельзя было отпускать её первой. Теперь, теперь она наклонялась за этим чёртовым платьем: прозрачной тряпкой, которая ничего не прикрывала.
Он стиснул челюсть и резко отвернулся, затягивая себя в узду. Но в голове билась одна мысль: схватить. Прижать к песку. Кожа под ним. Губы — на каждом дюйме. Жадно. Пробовать.
Узда лопнула.
Не думая, не колеблясь, он повернулся к берегу. Готовый взять своё. И…
Пляж пуст.
Мэл Блэкберн исчезла.
Эш резко выдохнул и провёл ладонью по лицу. Сегодня он не спал. Ни секунды.
…
Алина проспала слишком долго и всё равно не отоспалась. Голова ныла тупо и вязко — последствие вина на банкете. Утро разлилось через занавеси — золотое, беспощадное; остатки вчерашнего всё ещё жили в памяти. Она прижала пальцы к вискам, медленно растирая кругами — пустая привычка.
Вчера она ловила Хаганов взгляд через зал: как он незаметно закатывал глаза каждый раз, когда она тянулась к бокалу, когда мёд стекал вниз по горлу.
Ей так и хотелось плеснуть этой дрянью ему в лицо.
Какое ему дело, сколько она пьёт? Не всем дано сидеть в углах, ворчать в темноте и прижимать «долг» к груди как святыню.
Со вздохом она от толкнулась от постели, отдала себя в руки горничных — холодные ловкие пальцы затягивали шнуровку. В воздухе пахло тёплым хлебом и фруктами: завтрак уже подали.
Сорвав кисть винограда с золотого подноса — прохладная кожица успокоила обожжённые губы — Алина босиком вышла на балкон.
Снаружи утренний воздух был свежий; лёгкий ветер обвил плечи, тронул золотые пряди у виска. Она облокотилась на каменный парапет, глядя на горизонт: дальние горы торчали, как зубы, на фоне мягкой синевы моря.
Вчера Кай Блэкберн сорвался в ночь — наверняка за какой-нибудь бедной служанкой. Алину это не заботило. Он — не её проблема. Хочет переспать со служанкой — да хоть со всеми сразу. Почему её должно волновать, чем мужчины забивают себе время? Они всегда делали, что хотели. Всегда.
Она поддёрнула ещё одну ягоду, дождалась сладкого всплеска и дала ему раствориться на языке, прежде чем проглотить.
Хлопнули двери.
Она обернулась — как раз в тот момент, когда вошёл Эш. Тени под глазами — глубокие, тёмные впадины; лицо стало жёстче. Он не спал. Совсем.
Алина чуть приподняла брови, разглядывая его; в уголке губ дрогнула знающая усмешка. Неужели и он — за служанкой?
Нет. Вряд ли.
Вкусы у Эша лучше.
Он сел к столу и вцепился зубами в виноградину.
— Ты не спал? — легко спросила Алина, переходя через покои и наливая в хрусталь свежий сок. Пахло апельсином. Поставила кубок перед братом; он пил медленно, осознанно, избегая её взгляда. — Ты ужасно выглядишь, братец.
Эш промолчал, потянулся к блюду и молча наложил себе всего подряд.
Алина посмотрела на него ещё немного и пожала плечом, решив не копать. Сама же уложила на тарелку яйца, поджаренный хлеб, крошечные пирожные. Её больше не интересовали материнские нотации о мере; если свадебное платье будет тесным, ну и чёрт с ним.
— Не верится, что осталось два дня до свадьбы, — пробормотала она, разрезая тост. — Дел — тьма. У матери, наверное, истерика. Удивляюсь, что она ещё не послала служанку тащить меня из постели.
Эш что-то буркнул с полным ртом.
Алина поморщилась:
— Сначала проглоти, Эш. Когда-нибудь подавишься. — Сморщила нос. — Почему все мужчины едят как звери? Ради всех богов, пользуйся вилкой.
Из него вырвался смешок; он схватил ломоть и швырнул в неё.
Кусок угодил прямо в лицо.
Алина ахнула, возмущённая:
— Эш! Ты вообще-то будущий король! Короли не кидаются едой!
Брат только сильнее расхохотался, золотые глаза вспыхнули озорством. Этого было мало, он метнул в неё горсть винограда и ломтик груши.
Алина едва успела увернуться и уже отвечала: маленький тарт полетел в него. Оба хохотали, как дети, пока массивные двери не распахнулись с гулким ударом.
Алина мгновенно выпрямилась, пригладила юбки; смех осел на губах.
Вошёл Хаган в алом мундире Алой гвардии, выпрямленный до струны, руки за спиной. Двигался точный солдат, и ничего от прежнего тепла. Алина нахмурилась.
Были утра, когда они втроём завтракали, шептались над украденными булочками. Теперь он входил не как друг детства, а как военный; долг стирал прежнюю близость.
Он наклонился и что-то прошептал Эшу.
Брови Алины сдвинулись, когда брат сразу поднялся.
— Что случилось?
Эш вздохнул:
— Мать зовет меня.
Алина положила салфетку, уже поднимаясь:
— Пожалуй, велю подать что-нибудь приличное… — Но не успела встать, голос Хагана рассёк воздух, гладкий, как вытянутая из ножен сталь:
— Не вас, принцесса.
Алина повернулась, скрестила руки на груди:
— Что?
— Королева просит лишь принца.
Губы Алины разошлись — неверие:
— Почему?
Лицо Хагана осталось каменным:
— Свадебные приготовления, которые она желает обсудить с ним.
Эш коротко кивнул и стремительно вышел; дверь закрылась с ощущением окончательной точки. Алина резко выдохнула и опустилась обратно в кресло, раздражение шло по коже горячей плёнкой. Разве она не часть этой свадьбы? Уж наверняка есть решения, где без неё нельзя — планы, приготовления, вопросы, касающиеся не только жениха с невестой. А её оставляют здесь, как забытый довесок.
Фыркнув, она потянулась к ломтику груши, вгрызлась в мягкую мякоть — сок брызнул на язык. Жуя рассеянно, она уставилась на море под балконом: вода сверкала в утреннем свете, гладкая, ровная.
— Почему ты ещё здесь? — голос Алины был прохладен, отстранён; она глядела на неподвижную гладь и не поворачивалась к мужчине за спиной.
— Я хотел поговорить с тобой.
— Тогда говори. — Она снова поднесла грушу к губам; прохладный сок коснулся языка. Взгляд не отрывался от тихой ряби на воде. Солнце делало её золотой, но покой был хрупким — трещал от одного присутствия за спиной.
Этот голос. Прежняя глубина тембра могла превратить её в прах одним шёпотом. Теперь — скрежет по камню.
— Тебе стоит быть осторожнее с виверианским принцем, — Хаган говорил ровно, но под словами шевелилось тёмное. — То, что я увидел на днях, — мерзость. Он потащил тебя в воду. Раз сумел заставить сделать это, что ещё он сможет заставить тебя принцесса?
Алина резко повернулась; злость вспыхнула под рёбрами, как огонь по сухой бумаге.
— Как ты смеешь намекать на такую грязь.
Лицо Хагана было непроницаемо, стойка — неколебима.
— Ты была с ним в воде голой.
— Я не была голой! — Почти голой. — И была я голой или нет — не твоё дело. Ты — никто, Хаган. Никто, чтобы диктовать мне, что делать.
В тёмных глазах мелькнуло что-то опасное, почти жестокое. Миг — и исчезло, оставив осадок тревоги.
Он шагнул ближе; воздух между ними натянулся, как струна.
— Он хочет тебя, Алина. Я вижу, как он на тебя смотрит. Он хочет затащить тебя в постель. — Его дыхание обжигало кожу; слова были липкими от яда. — А когда получит — выбросит, как остальных. Но он никогда не женится на тебе.
Злость Алины хрустнула в костях белым жаром.
— Что ж, — прошипела она, ткнув пальцем ему в грудь, — значит, вас двое. Ни один из вас на мне не женится.
Рука ударила навстречу — железо сомкнулось на её запястье. Захват резанул болью; в хватке слышалась отчаянность.
— Я хотел жениться на тебе, Алина, — голос стал тише, сиплее. — Я всё ещё хочу.
Она дёрнулась; хватка только сжалась.
— Ты причиняешь мне боль. Отпусти.
Сзади раздался кашель — спокойный, сухой — и ударная волна прошла по комнате. Хаган отпрянул, как обожжённый, соскользнул в сторону.
Алина застыла.
Запястье пульсировало, кожа горела от его ядовитых пальцев. Медленно подняла взгляд.
Кай Блэкберн лениво облокотился о косяк двери, тёмный, непроницаемый; смотрел на них. Но под взглядом шевелилось другое — что-то хищное.
Хищник, взявший след.
Он не заговорил.
И не нужно было.
Чёрные глаза скользнули с Алины на Хагана, вонзились в офицера Алой гвардии, как клинок в мякоть.
Кай двинулся. Неторопливый, плавный шаг по полированному камню. Остановился в считанных дюймах, так близко, что дыхание должно было касаться кожи Хагана.
Губы Кая изогнулись; белые острые клыки сверкнули.
Предупреждение.
Обещание.
— Если ты ещё раз дотронешься до неё, гвардеец, — голос был едва слышным, но рассёк воздух, как лезвие, — я не спеша отрежу тебе каждый палец. По одному. — Шёлк, натянутый на сталь. — Потом перейду к остальным конечностям. И когда закончу, когда ты станешь кровавой, сломанной кучей, — скормлю остатки моей Виверне.
Хаган вдохнул коротко, но не двинулся.
Кай чуть склонил голову; шёпот стал ещё мягче, почти нежный:
— Плевать, как хорошо дрессирована ваша Алая гвардия. Я — демон, рождённый из тьмы. Зверь, вырезанный из теней. Коснёшься её ещё раз — и я покажу тебе, как выглядит загробный мир.
Он развернулся. Не глядя назад, протянул Алине руку. Молчаливое предложение. Но не приказ.
Она колебалась только миг — и вложила золотые пальцы в его бледную, ожидающую ладонь.
Прикосновение Кая было уверенным, крепким, спокойным: он увёл её из покоев — подальше от мужчины, который когда-то держал её сердце, а потом разбил его в осколки.
— Спасибо, — прошептала Алина, когда они спускались по парадной лестнице; воздух был густ от запаха красных роз, вившихся по позолоченным перилам.
— Не позволяй ему говорить с тобой так. И прикасаться, — а голосе Кая звенела сталь; остатки ярости кипели под кожей.
— Я знаю… Всё сложно. — Она замялась у подножия ступеней — вдруг пустая. Замок кипел в последнем угаре предсвадебных хлопот: слуги носились по коридорам с охапками шёлков и золотыми штандартами, шептались о цветах и рассадке. И ни одному из них она была не нужна.
— Он причинил тебе боль? — Кай спросил тише и стал только опаснее.
— Нет. Я в порядке. Честно. — Ложь. Правда — в том, как она машинально поглаживала запястье, будто стирая память чужих, не имеющих права пальцев.
Взгляд Кая упал на движение; челюсть натянулась, как отточенный клинок.
— Чем займёмся утром?
— Что? — Алина моргнула.
Хищная улыбка Кая блеснула, как грань кинжала.
— Сегодня я тебя не отпущу, принцесса. Не после того, что увидел в той комнате. Так что подумай, что нам сделать вместе.
Грудь Алины сжалась.
— Тебе не нужно нянчиться со мной. Ничего больше не случится, обещаю.
Кай наклонился ближе — достаточно, чтобы она почувствовала от него тепло. Голос стал опасно мягким:
— Скажу так, принцесса: если я не останусь с тобой и сам не удостоверюсь, что ты в безопасности, я пойду за ним. И к вечеру в этом замке будет на одного гвардейца меньше.
Алина судорожно сглотнула. Горло стало сухим, как песок.
Образ вспыхнул в голове — место, куда не доходил вес долга, ожидания, память, режущая, как битое стекло. Не думая, она схватила его за руку — холодную, как ветер перед бурей — и потянула вперёд.
— Тогда пойдём. Я хочу показать тебе одно место.
Она зашагала по залам — быстро; огонь в факелах вытягивал их тени по камню. Кай шёл следом — молчаливый, внимательный; бровь чуточку приподнята — любопытство.
Едва они вышли к дверям замка, Алина задрала подбородок к небу и указала.
— Туда. Мы отправимся туда.
Взгляд Кая пошёл по её пальцу — тёмные глаза чуть расширились: вдалеке громоздились утёсы, вершины рвали небо, как зубы древнего зверя.
— Ты хочешь туда подняться? — Смех прошелестел низко, густо, опьяняюще. Обвился вокруг Алины шёлком, оставив под рёбрами незнакомое тёплое.
Ей захотелось услышать его ещё. Найти то, что заставит его смеяться так снова.
Кай стал за её спиной — близко, но не касаясь.
И всё же…
Его дыхание скользнуло по уху, и каждая волосинка на её теле встала дыбом, будто искрой ударило.
— И как же мы туда попадём, принцесса?
Губы Алины дёрнулись.
— Полетим.