Я обнаружила нечто, что меняет всё. Принцесса Этни рассказала мне, что существовала причина, по которой она убедила Хэдриан нарушить брачную клятву. На самом деле она вовсе не собиралась выходить за принца Сорина. Я всегда была права. Он никогда не был ей по-настоящему дорог. Она сделала всё это, потому что Великая война должна была случиться. Я всё ещё не понимаю цели, а она утверждает, что я никогда и не пойму. Но я должна верить ей — всё происходит не просто так. Я спросила её, почему, зачем она всё это натворила. Почему она думает, что знает то, что знает. Мне следовало давным-давно догадаться об истинной сущности принцессы. Принцесса Этни — Провидица.
Табита Вистерия
Алина сидела неподвижно, приковав взгляд к тонкому мечу, прислонённому к стене, — невысказанное прощание, молчаливое признание в том, что её бросили. Кай оставил его здесь — последний дар, жестокое напоминание о своём отъезде.
О его выборе оставить её.
Она покусывала край ногтя, глядя на проклятую железяку; ярость бурлила под кожей. Он поклялся тренировать её, научить путям стали и выживания, и всё же он ушёл. Кто теперь станет её наставником? Кто покажет, как владеть оружием не только руками, но и сердцем? Она не могла справиться в одиночку, а её брат… её брат уже давно ускользнул из её рук. При мысли об Эше желудок скрутило горьким узлом, пронзило чем-то, что не было ни гневом, ни печалью, а лишь ноющей пустотой там, где раньше было её место. Она больше не была ему нужна.
Её отбросили, заменили другой.
И хотя это жалило, в глубине души Алина знала: так будет лучше. Она не хотела прожить жизнь в служении тем, кого любила. Она хотела стоять на своих ногах, освободившись от оков ожиданий, сковывавших её с рождения. Она хотела быть свободной.
Но сначала ей предстояло научиться отпускать.
И это — больше, чем мечи, больше, чем война, больше, чем долг, — было самым трудным уроком из всех.
Стук в дверь разбил её мысли, выдернув из тихой бури в груди. Алина резко выдохнула. Она найдёт другого учителя. Дворец кишел воинами, и наверняка один из них согласится тренировать её втайне. Два имени уже пришли ей на ум.
Служанка откашлялась, нервно переминаясь с ноги на ногу.
— Что такое? — спросила Алина, едва удостоив девушку взглядом; имя служанки затерялось в тумане забот принцессы.
— Королева требует аудиенции.
Алина закатила глаза, разглаживая складки своего пунцового платья. Аудиенция. Какое громкое слово для чего-то столь тривиального — мать вызывает её, словно нашкодившего ребёнка для выговора. Без сомнения, это очередная нотация, очередное утомительное порицание за то, что она уделяет недостаточно внимания Захиану Нуру.
Как будто ей не всё равно.
Через два дня замок наполнится музыкой и вином, утонет в золоте и шелках, чтобы отпраздновать помолвку, которой она никогда не хотела. Банкет будет роскошным, гости — сверкать драгоценностями, а воздух сгустится от аромата фальшивых улыбок. И когда веселье закончится, другие принцы и принцессы, наконец, вернутся в свои королевства, исполнив долг перед празднеством.
Но не Алина.
Меньше чем через неделю её увезут в чужую страну, чужачкой среди чужаков, где в её честь закатят ещё один пир. Ещё один венок из цветов возложат ей на голову. Ещё одна ночь в позолоченных цепях перед свадьбой.
От этой мысли желудок сжался.
Она следовала за служанкой по коридорам; знакомые стены смыкались вокруг неё, словно клетка из красного камня и золота. Алина поправила рукава платья, пальцы то и дело приглаживали волосы, проверяя, не выбились ли непослушные пряди. Глупые старания — никакой идеальный фасад не мог скрыть ярости, кипевшей под кожей.
Она не видела мать с той самой пощёчины.
Воспоминание об этом жгло, саднило унижением, грозя подняться к горлу, как желчь. Но Алина проглотила его, словно горькое лекарство, которым пичкали её в детстве, расправила плечи и шагнула в логово дракона.
Дыхание Алины перехватило, когда она увидела брата, сидящего в полумраке покоев. Он не должен был находиться здесь — не сейчас, не так скоро. Его кожа, всё ещё бледная от перенесённых ран, резко контрастировала со свободной рубашкой, наброшенной на плечи. Он выглядел хрупким, истрёпанным по краям.
Но времени зацикливаться на этом не было.
Королева Сира отослала последнюю замешкавшуюся служанку резким взмахом кисти, прежде чем повернуться к Алине. Её пальцы, холодные и непреклонные, вцепились в руку дочери, затаскивая её глубже в комнату с силой, противоречащей её царственной грации.
— Наконец-то, дитя! Что заняло у тебя столько времени? — Её голос, напряжённый и сбивчивый, едва скрывал сквозившее в нём отчаяние.
Алина вырвала руку, потирая место, где остался след от хватки матери.
— Что случилось, мама? — Её взгляд метнулся к Эшу, который сидел неподвижно; выражение его лица было нечитаемым, но настороженным. — Эшу ещё нельзя вставать с постели.
— Это слишком важно, — огрызнулась королева.
— Разве это нельзя было обсудить в комнате Эша?
Взгляд королевы заострился, за стальными глазами вспыхнуло подозрение.
— Нет. Виверианская принцесса могла услышать, — тна неопределённо махнула рукой, обводя комнату. — Здесь безопасно.
Алина потёрла переносицу, её терпение истончалось.
— В чём дело? Ты нас нервируешь.
Королева прекратила мерить шагами комнату и повернулась к Эшу; в её взгляде горел огонь.
— Сын мой, то, что я собираюсь тебе сказать, имеет величайшее значение. Ты должен выслушать — выслушать и сделать так, как я скажу, — иначе мы все погибнем.
Холодок пробежал по спине Алины от тяжести материнских слов. Погибнем? Она никогда раньше не видела мать такой — настолько переполненной тревогой, настолько безумной.
Эш переглянулся с Алиной, отражая её замешательство.
— Мама, о чём ты говор…
— Ты — ключ ко всему! — Королева рванулась вперёд, обхватив лицо Эша дрожащими руками.
Алина замерла. Никогда в жизни она не видела, чтобы мать проявляла такую нежность. И это — больше, чем лихорадочный блеск в глазах королевы, — пугало её сильнее всего.
— В тот миг, когда ты родился, я почувствовала, как сошлись звёзды, — продолжала королева благоговейным шёпотом. — Я видела, как ты восстал из пепла. Всё было предначертано, всё вело к этому моменту. Я боялась, что кинжал никогда не найдут, но я увидела место, где он спрятан, в своих снах. — Она крепко сжала его ладони. — Теперь, наконец, ты можешь снять проклятие.
— Мама, какой кинжал? О ч-чём ты г-говоришь? Ты же н-не веришь в проклятие, — сказал Эш. — У нас есть б-более насущные проблемы, о которых стоит б-беспокоиться. Ведьмы напали на с-стену, а о-отец отмахивается от этого, словно ничего и н-не с-случилось.
— Послушай меня, — взмолилась она. — Ведьмы сейчас не имеют значения. Если проклятие не будет снято, с тобой случится нечто ужасное.
— При чём здесь Эш и проклятие? — Сердце Алины колотилось в груди.
Мать повернулась к ней, глаза её были полны уверенности.
— Я уже сказала вам. Он — Избранный. И если проклятие останется в силе, он пострадает.
Алина бросила быстрый взгляд на брата, который сидел тихо и неподвижно, стиснув челюсти. Он не слушал её слова, он оценивал мать, выискивая трещины в её логике, тот самый надлом безумия, что пустил корни.
Все в Восьми Королевствах знали о проклятии — старый шёпот, передаваемый из уст в уста, медленно увядающий до легенды. Мало кто верил в него. Да и как они могли? Легко отмахнуться от пророчества, когда угроза маячит где-то вдалеке, не привязанная к настоящему. Это была сказка, не более того.
И всё же их мать стояла здесь, трясясь от убеждённости.
Эш выдохнул через нос.
— Что я должен сделать, чтобы с-снять его?
Лицо королевы озарилось отчаянной надеждой. Но Алина знала — она знала, — что Эш спросил не потому, что поверил, а пытаясь унять истерику матери. Если есть что-то простое, что он мог сделать, чтобы успокоить её разум, он бы сделал это.
Но ответ королевы был каким угодно, только не простым.
— Ты должен поразить Мэл Блэкберн в самое сердце.
Тишина. Оглушительная, раздавливающая душу тишина.
Краска схлынула с золотистого лица Эша, его черты словно окаменели. У Алины желудок скрутило так сильно, что к горлу подступила тошнота от слов, которые их мать бросила с такой небрежностью.
Она хотела, чтобы он убил Мэл?
Тело Эша напряглось, прежде чем он заставил себя встать, стиснув зубы от боли, пронзившей его. Была ли причина в ранах или в ужасе от слов матери, Алина не могла сказать.
Королева потянулась к нему, её пальцы сомкнулись на его запястье, как на спасательном круге.
— Эш, мой милый мальчик, послушай меня.
— Не. Трогай. Меня.
Голос, сорвавшийся с губ Эша, был чем-то совершенно иным. Рык, звериный оскал, предупреждение, выкованное в расплавленной ярости.
Алина вздрогнула.
Она видела брата в гневе и раньше. Видела, как ярко и беспощадно горит его нрав. Но это… это было другое.
Его золотые глаза, когда-то тёплые, как солнце, полыхали чем-то смертоносным.
Гневом.
— Пожалуйста, попытайся понять… — голос королевы Сиры дрожал, расползаясь по краям, как гобелен, слишком долго пролежавший на солнце. Алина никогда не видела мать такой — это была не королева льда и точности, не женщина, которая управляла своим миром с безжалостной эффективностью. Это был кто-то, потерявший опору, распадающийся на части прямо у них на глазах.
— Я всё это затеяла ради этого, — продолжила королева, её тон стал острым, как клинок. — Ты правда веришь, что твой отец был вдохновителем брачного обета? Что это было сделано из благородного стремления объединить королевства? — Она издала пустой смешок, горький и лишённый юмора. — Мне плевать на другие королевства и на единство! Это было сделано по одной-единственной причине, чтобы эта девчонка приехала сюда, а ты мог вонзить кинжал в её проклятое сердце.
Последовавшая тишина была удушающей.
Алина могла бы поклясться, что видела, как дёрнулась рука Эша, словно на кратчайший миг он подумал о том, чтобы ударить женщину, давшую ему жизнь. Его ярость была живой, дышащей, бурей, сдерживаемой лишь чистым усилием воли. Но хотя он не поднял руку, его тело сотрясала такая необузданная злоба, что Алина почти ожидала, что он сорвётся и разнесёт комнату в щепки. Его грудь вздымалась и опадала в тяжёлых, хриплых вдохах, каждый из которых отдавался в повреждённых рёбрах.
А затем, не сказав ни слова, он развернулся.
Чтобы уйти. Чтобы сбежать.
Но Алина перехватила его руку; её пальцы легко легли на его горящую кожу.
Буря ярости в его золотых глазах сместилась, сузилась на ней, заострилась. На мимолетную секунду показалось, что он может вырвать руку. Но затем, после секундного колебания, что-то смягчилось, совсем чуть-чуть, вздох сдержанности поверх бушующего пламени.
— Возможно, нам стоит выслушать, — прошептала Алина, голос её был осторожным, но твёрдым. — Слушать не значит соглашаться с чем-либо из этого. Но она была права насчёт ведьм, она предупреждала меня о них, а я ей не поверила.
— Я н-не у-убью Мэл, — голос Эша был подобен отдалённому грому, тяжёлому от едва сдерживаемого гнева. Его слова, медленные и взвешенные, были обращены не к Алине, а брошены как перчатка королеве. — Если это з-значит, что я у-умру, тогда я у-умру в ч-честь своей ж-жены.
Королева резко выдохнула, прижав руку к виску, словно пытаясь унять хаос в своём разуме. Алина хорошо знала этот жест. Мать страдала от головных болей столько, сколько Алина себя помнила, иногда настолько сильных, что они запирали её в покоях на несколько дней.
Был ли это один из тех случаев? Или что-то другое?
— Мама, — осторожно спросила Алина. — Откуда ты вообще знаешь, что проклятие реально?
Впервые с тех пор, как они вошли, королева Сира запнулась.
Она опустилась на край кровати, ссутулившись, её взгляд стал отсутствующим, потерянным в чём-то, что могла видеть только она. И когда она, наконец, заговорила, её голос был тихим.
— Головные боли, — сказала она. — Они со мной с самого детства. Но это не просто головные боли. Это нечто большее. Я скрывала правду от мира годами, но я слушала их — то, что они шепчут мне. И со дня рождения Эша они показывали мне его судьбу. Они показывали мне, что случится, если проклятие не будет снято.
Кровь застыла в жилах Алины.
Дыхание стало частым и поверхностным, осознание просачивалось в кости, как якорь, утягивающий её в тёмные воды.
Мать говорила вовсе не о головных болях.
Эш тоже это понял. Она увидела тот миг, когда ярость схлынула с него, миг, когда его тело замерло — не в спокойствии, а в чистом, ошеломлённом понимании.
Алина сделала шаг ближе к брату, пальцы ныли от желания схватить его за руку. Удержаться за что-то, за что угодно, что привязало бы её, прежде чем она потеряется под тяжестью того, что, как она знала, последует дальше. Но она не коснулась его. Вместо этого она сцепила руки в замок, собираясь с духом.
— Мама, — спросила она голосом, едва громче шёпота, — что это?
Королева подняла взгляд, её глаза были нечитаемы, губы разомкнулись.
— Это видения.
…
Глубоко под замком, в недрах древнего камня, подземные горячие источники мерцали, как жидкий янтарь, их пар лениво клубился в тусклой, освещённой факелами пещере. Запах минералов и тепла густо висел в воздухе, смешиваясь с далёким эхом капающей воды. Большинство гостей давно покинули купальни, шокированные беззастенчивой наготой пустынных принцесс, но Хесса и Сахира были приятно удивлены, обнаружив, что одну тень так просто не отпугнуть.
— Теперь ты можешь выйти из тьмы, принц кошмаров.
Томный голос Хессы нарушил тишину, когда она подплыла к краю бассейна, лениво положив руки на горячий, скользкий камень. Её пальцы постукивали по поверхности — медленный, ритмичный звук, приманка для хищника, который, как она знала, наблюдал. Пара тёмных кожаных сапог материализовалась в поле её зрения. Откинув голову назад, она позволила взгляду скользнуть вверх, губы изогнулись в улыбке — одновременно знающей и порочной.
Кейдж Блэкберн.
Виверианский принц нависал над ней, высеченный из тени и молчания, выражение его лица было нечитаемым, а присутствие — неподвижным, как обсидиановые скалы его королевства.
— Ты здесь, чтобы присоединиться к нам? — спросила Хесса, слегка сдвигаясь, чтобы дать ему лучший вид на свою обнажённую кожу, блестящую в свете огня.
Кейдж присел на корточки, погрузив длинный палец в парящую воду.
— Ца. Каама аяш йаа. — Нет. Я пришёл искать тебя.
— Ни на? — Зачем?
— Потому что у меня есть к тебе несколько вопросов.
У водопада Сахира улыбнулась, медленно, терпеливо. Их улыбки всегда были их самым грозным оружием — заточенные грани игры, которой они овладели давным-давно. Они владели красотой как клинком, маскируя цель под соблазном. Никто никогда не видел сквозь вуаль искушения, а к тому времени, когда замечал, было уже слишком поздно.
— Я отвечу на твои вопросы, если… — Хесса провела пальцами по поверхности воды, наблюдая, как пляшет рябь, — ты залезешь в воду к нам.
Она ждала, смакуя момент, и восхитилась, когда Кейдж двинулся с нарочитой медлительностью, стягивая сапоги, затем рубашку, затем штаны. Мышцы под его кожей перекатывались, словно ожившее произведение искусства. Он был жилистее своего брата Кая, меньше зверя и больше лезвия, но в этом теле таилась чистая, сжатая сила.
Когда он погрузился в парящие воды, Хесса скользнула к нему, прижимаясь вплотную, её руки легко легли ему на плечи.
— Ты так напряжён, принц, — её голос был шёлковой лаской у его уха, пальцы разминали его плоть с привычной лёгкостью. — О чём ты хотел меня спросить?
Держа руки на нём, она могла направлять разговор так, как ей заблагорассудится.
— Почему ты была в комнате служанки-драконийки?
Пальцы Хессы запнулись. Едва заметно, но Кейдж заметил. Эти нечитаемые глаза потемнели: фокус хищника обострился на добыче.
И тогда она сделала то, что умела лучше всего.
Её руки обвились вокруг его шеи, обнажённая кожа скользила по его коже; каждое касание — приглашение, каждый вздох — обещание. Большинство мужчин теряли рассудок от одного лишь намёка на удовольствие. У тела был свой способ разрушать защиту разума, заставлять вопросы ускользать, словно песок на ветру.
— Любопытство, — сказала она легко, проводя губами по изгибу его челюсти. — Мы хотели посмотреть, как выглядят покои служанки-драконийки.
— Можешь перестать притворяться, — голос Кейджа был клинком, прижатым к горлу, — холодным и острым. — Я знаю, как вы с сестрой действуете. Знаю, что при желании ты могла бы перерезать мне глотку меньше чем за несколько секунд.
— За секунду.
— Я знаю, что вы используете соблазнение, чтобы получить желаемое.
Хесса осталась близко, не прерывая игры. Мужчины всегда думали, что они выше этого, пока не оказывалось, что это не так.
— Со мной это не сработает, — предупредил Кейдж.
О. Вызов.
Она прижалась к нему всем телом, позволяя пальцам скользить ниже, всё ниже; её ноги обвили его талию, словно змея, сжимающая добычу в кольцах.
— Ты уверен? — прошептала она, её дыхание обжигало его горло.
Её пальцы дразняще скользнули по его груди, по животу, замирая как раз там, где все мужчины в итоге сдавались. Она обхватила ладонью его член под водой, выслеживая предательскую реакцию, потерю контроля.
— Или ты предпочитаешь мою сестру?
Губы Кейджа дрогнули в едва заметной ухмылке.
— Ни ту, ни другую.
Хесса глянула вниз, отмечая его реакцию или, скорее, её отсутствие. Её глаза блеснули чем-то тёмным и опасным.
— Значит, предпочитаешь что-то более похожее на то, что есть у тебя?
Кейдж наклонился к ней, голос его напоминал рокот далёкого грома:
— Именно так, принцесса.
Чары рассеялись.
Хесса отшатнулась от него, словно обожглась; губы скривились в оскале. Она попятилась в воде, ярость плясала в тлеющих угольках её взгляда.
— Чего ты хочешь, принц? Мы осматривали красоты замка и случайно наткнулись на комнату служанки, — выплюнула она. — Мы хотели взглянуть. Разве это преступление?
— Смотря как посмотреть, — Кейдж откинулся на бортик бассейна, невозмутимый, совершенно равнодушный. — Вы что-нибудь взяли?
Бледные глаза Хессы вспыхнули чем-то нечитаемым, прежде чем она скрыла это за ухмылкой.
— Зачем ты на самом деле здесь, амир?
Тонкие губы Кейджа едва заметно изогнулись при сандхийском слове, означающем «принц». Он ответил не сразу, и одно это заставило нервы Хессы вспыхнуть тревогой. Что-то было не так. Что-то было неправильно. Она глянула в сторону Сахиры, читая то же тихое беспокойство во взгляде сестры.
Они прибыли в Королевство Огня с одной целью — смотреть, слушать, разузнать шёпот о проклятии. Они всегда были наёмницами, чья верность мимолётна, как зыбучие пески, но существовали истории — истории, похороненные глубоко в пустыне, сказки о неоплаченных долгах и неотомщённых духах.
Народ пустыни всегда был народом тихого благоговения, их жизни были сплетены с шёпотом песка и тайнами ветра. Когда-то, давным-давно, они стояли плечом к плечу с ведьмами; их союзы скреплялись не чернилами и пергаментом, а священными клятвами и древними ритуалами. Они танцевали под серебряным сиянием лун-близнецов, и их молитвы возносились, словно дым, к богам, которые их слышали.
Но одной верой сыт не будешь, а верность забытым не сулит выживания. Когда Великая война отбросила свою длинную тень на королевства, народ пустыни столкнулся с выбором — не чести или родства, а необходимости. Золото текло из сокровищниц Королевства Огня и Королевства Света, и так они стали наёмными клинками, воинами, чья преданность измерялась монетой, а не убеждениями.
И всё же война — неверная любовница, и когда отзвенел последний меч, когда королевства закрыли свои границы и прочертили линии на пыли, народ пустыни остался неприкаянным. Богатство, что когда-то поддерживало их, обратилось в ничто, а руки, что когда-то платили им, отвернулись.
Голод и разруха пронеслись по дюнам мстительной бурей. Некогда гордые наёмники стали попрошайками под солнцем, которому когда-то поклонялись. И тогда начались истории — шёпот о старых неоплаченных долгах, о богах, отвративших свои лики в гневе. Многие верили, что их страдания — божественная кара, проклятие, обретшее форму самих песков, которые они когда-то называли священными.
Ибо они предали родичей, выбрали алчность вместо веры, и теперь боги, в свою очередь, предали их.
— Полагаю, у нас одни цели, — Кейдж выдохнул, темно и медленно, наблюдая за ней. — Мы ищем одно и то же.
Хесса нахмурилась, выводя ногтями узоры на поверхности воды.
— Ищем что, амир?
Его ухмылка стала глубже; тёмное веселье зазмеилось в его голосе, когда он перешёл на её родной язык.
— Дагаа, амираа.
(Кинжал, принцесса.)
Он наклонил голову, давая словам впитаться; его следующая фраза стала клинком, прижатым к её горлу.
— Хатаа амир нар.
(Чтобы убить им Принца Огня.)