Я всегда находила любопытным, как большинство королевств верят в одних и тех же богов, но молимся мы им по-разному. Вивериане молятся у своих одиноких деревьев, благословлённых богами. У ведьм есть долгие ритуалы, которые мы проводим в особые даты, чтобы почтить богов, а народ пустыни очень осторожен с едой — они едят мясо только в особые дни, а в остальные раздают его как подношение богам. В некоторые ночи им вообще запрещено пить вино, а некоторые блюда должны быть приготовлены особым образом, чтобы почтить богов перед трапезой. Я всё ещё мало знаю о волверианцах, но намерена узнать больше о Королевстве Льда.
Табита Вистерия
Мэл погрузила пальцы в хрупкую землю, уложив гнилую грушу в ладони, прежде чем поместить её под узловатые корни одинокого дерева. Воздух был густым от тепла умирающего солнца, тишина опускалась на землю, словно саван. Она прислушивалась, пытаясь уловить шёпот богов, хотя бы слабейший намёк на наставление. Но, как всегда, они хранили молчание.
Ей нужен был ответ.
Долг требовал, чтобы она думала прежде всего о королевствах, чтобы ставила судьбу мира выше собственных желаний. И всё же другая часть её — ноющая, отчаянная часть — хотела лишь взять Эша за руку и сбежать. Исчезнуть в безвестности, найти место, где никто не станет их искать, где они могли бы просто существовать в покое, в любви, в тихом утешении друг другом.
Но у богов были иные планы.
Она не могла убить его.
Эта мысль застряла камнем в горле, неоспоримая истина, которую ей пришлось принять. Сколько бы раз она ни пыталась ожесточиться, сколько бы ночей ни провела, убеждая себя, что это единственный выход, ответ оставался прежним. Она не станет, не сможет вонзить кинжал в сердце Эша Ахерона. Вместо этого она встретит проклятие лицом к лицу. Она примет его с распростёртыми объятиями, позволит ему вырезать свой гнев на её костях, позволит забрать всё, если потребуется.
— Пожалуйста, дайте мне найти другой путь, — прошептала она богам.
Шаги нарушили тишину вечера. Мэл обернулась; дыхание перехватило при виде Эша, идущего к ней. На нём была свободная рубашка, ткань едва скрывала раны, всё ещё таившиеся под его золотистой кожей. Он двигался с осторожной точностью, щадя раненый бок, но его улыбка — мягкая и предназначенная только для неё — была такой же неизменной, как всегда.
Она сощурилась от яркого солнца, но ноги сами понесли её вперёд, прежде чем она успела остановиться. Она говорила себе, что не побежит к нему, что будет держать дистанцию, что не позволит себе утонуть в его присутствии. Но она была бессильна против него. Против того, как его золотые глаза сияли расплавленным огнём, против глубокого, рокочущего ритма его голоса, от которого мурашки бежали по спине.
Как жестоко — любить его вот так.
— Тебе не следует быть здесь, — сказала она. — Ты должен лежать в постели и отдыхать.
— Ты з-звучишь жутко похоже на мою с-сестру, — поддразнил он, и на его щеках углубились ямочки, когда он потянулся и игриво дернул её за один из рогов. — Я хотел п-прогуляться. А ты, к-кажется, на-настойчиво избегаешь меня.
Мэл отвела взгляд, боясь того, что он может прочесть на её лице. Конечно, она избегала его. Как она могла этого не делать? С тех пор как он произнес те три слова — слова, разрушившие весь её мир, — она бежала. Ибо как она могла стоять перед ним, зная, что когда-то планировала убить его? Зная, что, хотя она и выбрала не делать этого, она всё ещё несла тяжесть этого предательства, словно клеймо на коже?
Что, если он узнает? Что, если он никогда не простит её?
— Я не избегаю тебя, — пробурчала она; ложь горчила на языке.
— Нет, избегаешь. — Он постучал пальцем по кончику её носа, а затем поцеловал его — невесомо, как пёрышком. — Но я понимаю почему. Я с-смутил тебя своими словами.
— Нет, Эш, дело вовсе не в этом.
Скажи ему. Расскажи ему всё.
Но страх тугим кольцом сжался вокруг горла, душа признание, прежде чем оно успело вырваться. Вместо этого она с осторожной поспешностью притянула его в свои объятия, прижавшись щекой к его груди. Он выдохнул, окутывая её своим теплом, и положил подбородок ей на макушку. Мэл вдыхала его, запоминая его запах, смакуя его, как спасательный круг, потому что боялась, что однажды потеряет его навсегда.
— Ты меня нюхаешь? — В его голосе сквозило веселье.
Мэл лишь кивнула, зарываясь в него глубже.
Он поморщился, и она отстранилась, с тревогой оглядывая его.
— Всё в порядке, Мэл, — заверил он её с мягкой уверенностью. — Ты не сделала мне больно. Ты н-никогда не с-смогла бы причинить мне боль.
Она вздрогнула.
— Не говори так.
Эш нахмурился.
— Почему?
Мэл отвернулась от него; взгляд притянуло одинокое, иссушенное ветрами дерево, стоявшее безмолвным стражем на фоне багрового неба. Её фиолетовые глаза скользили по его узловатым ветвям, тянущимся к небу, словно отчаянные руки, молящие о милосердии. Ветер шелестел в его редкой листве, нашептывая тайны, которые она не могла разобрать, насмехаясь над ней своим жестоким безразличием. Она вскинула подбородок, сузив глаза, глядя на небеса в поисках какого-нибудь знака, какого-нибудь ответа, но нашла лишь бесконечный простор золота и огня, уходящий в небытие.
Боги смотрели.
И она почти слышала, как они смеются.
— Потому что я не знаю, правда ли это.
…
В тенистой нише сада были искусно разложены подушки; мягкое одеяло расстелили под роскошным набором любимых лакомств Алины. Зрелище должно было утешать, даже баловать, но её желудок оставался сжатым от тревоги. Хотя она ничего не ела с утра, мысль о еде вызывала отвращение; на её месте поселилась пустая ноющая боль.
Захиан Нур протянул руку, безмолвно предлагая помощь, когда она опускалась. Она приняла её не из необходимости, а из практических соображений — её туго зашнурованный корсаж и слои вышитых юбок не предназначались для того, чтобы полулежать в такой недостойной манере. Драконийцы строго придерживались правила обедать за столами, и она никогда не понимала пристрастия фениксийцев сидеть на земле. Как, впрочем, и народа пустыни или Фейри, которые, по-видимому, предпочитали то же самое.
— Полагаю, мне придётся привыкнуть к фениксийским платьям, когда я перееду в твоё королевство, — сказала она, с деланной грацией поправляя позу. Усилие было тщетным — косточки корсета безжалостно впивались в тело, перехватывая дыхание.
— Ты можешь носить всё, что тебе угодно, — легко ответил Захиан; его поджарое тело вытянулось на боку, пока он надкусывал медовую грушу.
Алина наблюдала, как дрогнуло его лицо, как красные глаза слегка сузились от приторной сладости. Зрелище было настолько неожиданным, что смех сорвался с её губ прежде, чем она успела его сдержать.
— К этому нужно привыкнуть, — сказала она.
— Я искренне не понимаю, как у драконийцев до сих пор есть зубы, — сухо заметил Захиан, оглядывая ассортимент пропитанной сиропом выпечки и засахаренных фруктов. — Всё такое сладкое.
Несколько слуг держались на почтительном расстоянии; их плетёные опахала мягко покачивались, сражаясь с беспощадным жаром послеполуденного солнца. Алина почти не замечала зноя, привыкшая к неумолимому пеклу своей родины, но беспокоилась за Захиана. Его бронзовая кожа ещё не блестела от пота, выражение лица оставалось спокойным, но она гадала, не страдает ли он молча под тяжестью полуденной жары.
— Ты выглядишь довольно грустной, — сказал Захиан.
Алина напряглась, повернувшись, чтобы сердито взглянуть на него.
— Это довольно грубое замечание.
Захиан усмехнулся, ничуть не смутившись.
— Прости меня. У нас, фениксийцев, есть досадная привычка говорить то, что мы думаем. — Он взял с подноса ещё одну грушу, лениво разглядывая её. — Но я верю, что это правда. Это потому, что уехал Кай Блэкберн?
Упоминание виверианского принца было подобно кинжалу, скользнувшему между рёбер.
Алина ахнула, возмущённая.
— Конечно нет! Мне совершенно плевать на него.
Захиан медленно жевал, с весельем оценивая её своим алым взглядом. Он слизнул липкий нектар с пальцев; каждое тягучее движение было намеренным, словно он наслаждался тем, как она смутилась.
— Всё в порядке, принцесса. То, что мы помолвлены, не означает, что наши сердца не могут принадлежать другим.
— Моё сердце никому не принадлежит, Захиан Нур.
— М-м-м.
Алина повернулась к нему, пытаясь ответить таким же испытующим взглядом, но попытка вышла слабой.
— А твоё? — бросила она вызов, выискивая хотя бы крошечный проблеск правды в его вечно всезнающем взоре.
Принц-фениксиец лишь улыбнулся, сводяще с ума нечитаемо.
Алине пришлось признать: объективно Захиан был захватывающе красив. Он обладал непринуждённой красотой поцелованного солнцем бога: смуглая кожа, тронутая огнём, чёрные волосы, взъерошенные с тем художественным беспорядком, что не требует никаких усилий. Его телосложение, длинное и жилистое от мышц, говорило о человеке, рождённом танцевать среди клинков. В другой жизни она, возможно, была бы очарована, жаждала бы, чтобы её увезли в далёкое королевство, прочь от долга и ожиданий.
Но при мысли о том, чтобы поцеловать кого-то, связать себя с кем-то, кто не был Каем Блэкберном, что-то внутри заныло, открылась свежая кровоточащая рана, залечить которую она не могла.
Прежде чем Захиан успел ответить, что-то сверкнуло в его алых глазах; его внимание резко метнулось мимо неё. Алина проследила за его взглядом, обернувшись как раз вовремя, чтобы заметить Флору Хоуторн и её сестёр, прогуливающихся по саду; их неземное присутствие напоминало ожившую картину.
Сгорая от любопытства, она снова посмотрела на Захиана, ожидая привычной насмешливой ухмылки. Но его лицо потемнело — не от интриги, не от восхищения, а от чего-то пугающе близкого к враждебности.
— Что такое? — спросила она, теперь уже тише.
Захиан моргнул, словно приходя в себя, и напряжение в его плечах спало.
— Ничего, — пробормотал он слишком небрежно. — Тебе стоит держаться подальше от этой особы.
— Почему?
Захиан потянулся за очередной грушей, разломив её пальцами пополам. Не говоря ни слова, он предложил половину Алине. Она колебалась лишь мгновение, прежде чем взять её: в этом простом акте совместной трапезы было что-то странно интимное.
— Флора Хоуторн знает слишком много, — сказал он наконец.
— Слишком много о чём? — надавила Алина, слизывая липкий сахар с губ.
Взгляд Захиана на мгновение скользнул к её рту, прежде чем вернуться к принцессе Фейри вдалеке.
— Обо всех, — пробормотал он. — Ей нельзя доверять. Никому из Фейри нельзя.
Алина слегка подалась вперёд.
— Почему? Она всегда была очень любезна со мной.
Смех Захиана был тихим, но резким.
— Уверен, что так и было. Ходят слухи, что Фейри хотят возвращения ведьм — и что они сделают всё возможное, чтобы это случилось. До Великой войны оба королевства были связаны так, как нам, остальным, никогда не понять. Говорят, они желают восстановить то, что было утрачено.
Алина сглотнула, обдумывая его слова.
— И ты думаешь, если ведьмы вернутся… всё сможет стать как прежде?
Ухмылка Захиана исчезла. Его пальцы лениво вертели надкушенный фрукт на ладони, челюсти едва заметно сжались.
— После того, что мы с ними сделали? — Он покачал головой. — Если ведьмы вернутся, принцесса, это будет не мир.
Его красные глаза сверкнули, горя как угли угасающего костра.
— Это будет война.
…
Запах горящих благовоний льнул к полумраку комнаты, клубясь в воздухе призрачными щупальцами, пока Хесса небрежно разлеглась поперёк кровати Кейджа. Это было вторжение, от которого у него зудела кожа, не то зрелище, когда она погружалась в парящий бассейн часами ранее, обнажённая и томная, а это. Это бесцеремонное присвоение его пространства, это вторжение в его тщательно оберегаемое одиночество.
— Говорят, боги создали нас, потому что им было скучно, — задумчиво произнесла Хесса, потягиваясь, как кошка, на простынях; её тёмные глаза плясали от веселья, пока она изучала напряжённую позу Кейджа.
Он стоял у края комнаты, наблюдая за абсурдностью происходящего, за количеством тел, набившихся в пространство, которое никогда не предназначалось для компании. Рен сидела, скрестив ноги, на полу, методично затачивая три коротких кинжала, которые прятала в кармане. Вера, как всегда непринуждённая, барабанила татуированными пальцами по деревянному столу; её лицо было непроницаемым. Сахира, сестра Хессы, лениво взгромоздилась на тот же стол, несмотря на ранние протесты Кейджа, что есть вполне пригодные для использования стулья.
Но больше всего его внимание удерживала Мэл.
Его сестра сидела в стороне, напряжённая, не сводя тихого, пронзительного взгляда с Веры. Кейдж видел, как она вернулась в замок ранее, сплетя пальцы с пальцами Принца Огня, а её смех тянулся за ней, как мягкий перезвон храмовых колокольчиков. Он никогда не видел её такой… свободной. Такой совершенно необременённой.
Возможно, именно это и тревожило его больше всего.
— Почему эти собрания всегда проходят в моей комнате? — пробормотал наконец Кейдж с ноткой раздражения в голосе, окидывая взглядом разношёрстную компанию.
— Потому что я, по всей видимости, пленница, — протянула Вера, даже не потрудившись поднять взгляд.
— Ты не пленница, — резко возразила Мэл. — Мы просто внимательно присматриваем за тобой.
Вера выгнула бровь.
— Потому что вы мне не доверяете.
Выражение лица Мэл не смягчилось.
— Ты ведьма, — сказала она голосом, пропитанным тихим ядом. — А ведьмы — твоя сестра — сбили мою Виверну с небес, оставили её изломанной и бездыханной. Так что нет, я тебе не доверяю. На самом деле я бы с огромным удовольствием вырезала твоё сердце из груди, дюйм за дюймом, и смотрела бы, как ты тонешь в собственной крови.
Губы Веры искривились; блеск в её глазах был скорее насмешливым, чем испуганным.
— Это угроза, принцесса? — спросила она низким голосом, в котором сквозило что-то одновременно опасное и понимающее. — Почему бы тебе тогда этого не сделать? Возьми ту месть, которой ты так жаждешь.
Мэл подалась вперёд; её присутствие напоминало грозовую тучу перед ливнем.
— Потому что ты мне нужна. Но поверь мне, ведьма. В тот миг, когда ты перестанешь быть мне необходима, я прикончу тебя и всю твою родню.
Вера лишь вздохнула, переведя взгляд на Хессу с томной лёгкостью, словно разговор утомил её, словно тяжесть угроз Мэл была не более чем шёпотом осеннего ветерка на её коже.
— Ещё говорят, что боги создали ведьм первыми, — сказала она. — Одарили их магией, чтобы посмотреть, что они смогут создать с её помощью. Есть старая сказка, которая гласит, что именно ведьмы первыми вдохнули жизнь в великих волков Королевства Льда. Боги, очарованные их творениями, преисполнились зависти и возжелали создать нечто более великое. — Её взгляд скользнул к Рен, и понимающая улыбка заиграла на губах. — Вот почему, как говорят, боги создали драконов, Виверн и всех прочих существ этого мира. Каждый бог сотворил своего зверя, убеждённый, что его создание превосходит остальных. Бог Солнца, Высокомерный, превыше всех, заставил своих детей поверить, что других богов вовсе не существует.
Мэл издала сухой, безрадостный смешок.
— Расскажи это драконийцам и фениксийцам.
— Они единственные из Восьми Королевств, кто до сих пор цепляется за единого бога, — сказала Вера, склонив голову, словно находя эту мысль забавной.
Терпение Мэл истощалось.
— Почему мы ведём этот разговор?
Улыбка Веры стала острее, язвительнее.
— Потому что твой бог, тот, что создал Виверн, — это Бог Мёртвых.
Тишина накрыла комнату, густая и тяжёлая.
Вера слегка подалась вперёд; её голос стал почти мелодичным, почти жестоким.
— Подходяще, не правда ли?
Мэл повторила её движение, её собственный голос стал шёпотом стали.
— Хочешь познакомиться с моим создателем?
Смех сорвался с губ Веры, богатый и полный издёвки.
— Не сейчас, принцесса. — Она откинулась назад, потягиваясь, словно всё это было грандиозным представлением, устроенным для её развлечения. — Однажды, вероятно, скорее, чем мне хотелось бы, я встречу своего. Но до тех пор у нас есть куда более насущные дела. Если мы не разберёмся с этим проклятием, — она подняла татуированные пальцы и постучала ими по столу, подчёркивая свои следующие слова, — мы все встретимся со своими богами куда раньше, чем нам бы хотелось.
Хесса поднялась с кровати; коричневый шёлк её халата соскользнул с плеч, когда она потянулась за книгой, которую Рен и Кейдж украли из библиотеки. Привычным движением пальцев она пролистала хрупкие страницы, остановившись на разделе, описывающем Пустынное Королевство. Её палец, унизанный кольцами из кованого золота, постучал по замысловатой иллюстрации — кинжал, костяная рукоять которого была испещрена древними символами, а изогнутое лезвие сверкало даже на рисунке.
— Вот оно, — заявила она голосом, полным уверенности, — оружие, которое мы ищем. Клинок, что положит конец проклятию.
Она повернулась к собравшимся; её подведённые кайалом глаза потемнели от ожидания.
— Мы с сестрой прибыли сюда, полагая, что оружие может находиться в этом королевстве или у одного из гостей королевской свадьбы. Но мы ничего не нашли.
Кейдж шагнул ближе, сузив глаза и изучая изображение кинжала. Рукоять была не похожа ни на одно драконийское оружие, её украшения были безошибочно узнаваемы — рождённые в пустыне. Странные знаки, защитные сигилы народа песков, вились по всей её длине, оплетая белый круглый камень, вставленный в навершие, — талисман их народа, зеркало их неземных бледных глаз.
— Это традиционный пустынный кинжал, — сказал Кейдж, проводя пальцем по тексту. — Почему нож, которому суждено снять проклятие, должен принадлежать вашему королевству?
— Потому что, — ответила Сахира голосом, полным раздражения, — когда принц Хэдриан Блэкберн был помолвлен с принцессой Этни Ахерон, каждое королевство прислало им дары огромной значимости. В записях перечислены они все, и им подарили лишь одно оружие — кинжал, дар от Пустынного Королевства.
Хесса кивнула, подхватывая нить там, где её оборвала сестра.
— Хэдриан никогда с ним не расставался. В архивах он упоминается часто: его любимый клинок, легче меча, удобнее в ближнем бою. — Она снова постучала по странице, привлекая внимание к белому камню, вставленному в рукоять. — Всё наше оружие носит этот знак — символ наших глаз, нашей земли.
Взгляд Кейджа потемнел.
— И вы верите, что Табита Вистерия использовала этот кинжал, чтобы убить его?
Губы Хессы изогнулись в понимающей ухмылке.
— Табита не смогла бы перерезать горло Хэдриану его собственным громоздким полуторным мечом, — сказала она. — Нет, ей нужно было что-то более быстрое, что-то, чем она могла бы нанести удар одним решительным движением.
Мэл, которая сидела в задумчивом молчании, наконец, заговорила.
— Тогда почему кинжал так и не нашли?
Хесса повернулась, выражение её лица было непроницаемым.
— Что ты имеешь в виду?
— Если в легендах есть хоть доля правды, — рассуждала Мэл, — Табита схватила кинжал, убила Хэдриана, а затем лишила жизни себя. И всё же, когда тела были обнаружены, оружие исчезло. Почему?
Сахира пожала плечами.
— Скорее всего, украли — за такой клинок дали бы высокую цену.
Губы Мэл сжались в тонкую линию; недовольство пролегло складкой на её лбу.
— Не сходится, — сказала она скорее себе, чем остальным. — Тело Хэдриана так и не вернули в моё королевство для погребения. В записях утверждается, что солдаты из Королевства Огня обнаружили место трагедии, оставили Табиту гнить, но забрали останки Хэдриана, чтобы вернуть их в Королевство Тьмы в знак уважения. Но тело так и не прибыло, и ни одна историческая книга не может объяснить почему.
— Была война, — вмешалась Вера, хотя её взгляд обострился от интриги. — Тела теряются.
— Теряются, — согласилась Мэл. — Но не тела тех, из-за кого разгораются войны. — Её взгляд снова скользнул к книге, к кинжалу, так тщательно выведенному чернилами. — И мы знаем из собственных записей Табиты, что она так и не умерла по-настоящему. Что, если… Что, если Хэдриан тоже не умер? Что, если она никогда не убивала его? Разве дневник об этом не говорит?
Пальцы Веры скользнули по краям потрёпанных страниц, прежде чем подтянуть тетрадь ближе; её брови сошлись в задумчивости.
— Страницы были вырваны, — сказала она; разочарование плясало в её фиолетовых глазах, как угли на угасающем ветру. Она медленно, размеренно выдохнула. — Невозможно сказать, действительно ли он встретил свой конец, или истории, которые нам рассказывали, — не более чем искусно сплетённые иллюзии. Быть может, она вообще не убивала его. Быть может, само проклятие — выдумка.
Тишина опустилась на комнату; тяжесть её слов погружалась в сознание, как камни в глубокую воду. Кейдж наблюдал за сестрой, когда та встала, крепко скрестив руки на груди; её разум плёл паутину мыслей, слишком запутанную для остальных. Её острые зубы прихватили край большого пальца — нервная привычка, — когда она начала мерить шагами комнату. Кейдж узнал этот взгляд — далёкий блеск озарения, медленное, методичное распутывание тайны.
— Годовщина уже близко, — мягко напомнила Хесса. — А мы всё ещё не знаем, где лежит оружие.
Мэл резко остановилась, уперевшись руками в стол; её фиолетовые глаза были прикованы к открытой книге. Что-то промелькнуло на её лице — откровение, столь внезапное и интуитивное, что Кейдж неосознанно сделал шаг вперёд, притянутый им.
— Что такое? — спросил он, не в силах сдержать нетерпение.
Губы Мэл разомкнулись, затем снова сомкнулись. Она повернулась, её глаза встретились с его взглядом с нескрываемым изумлением.
— Я знаю, где кинжал, — выдохнула она; слова почти потонули в тяжёлой тишине комнаты.
Она сглотнула, пальцы вцепились в край книги, словно ища опору.
— И я знаю, у кого он.