Я выросла, изучая язык сандхии, потому что мне всегда нравилось учить разные языки. Недавно я обнаружила, что у них нет способа сказать «Я тебя люблю». Вместо этого они говорят: «Ваа каир джанта», что означает «мы падаем вместе». Для народа пустыни умереть за другого — величайшая форма любви, какая только может быть, и поэтому это единственный способ выразить чувство любви на их языке. Ваа каир джанта.
Табита Вистерия
Кейдж сохранял идеальную дистанцию, его тело было напряжено, как у змеи, готовой к броску. Его тёмные глаза скользили по ведьме — зеркальному отражению Веры, но с едва уловимыми отличиями. Её глаза были круглее и лишены той остроты, что была у её сестры. Волосы чуть короче, менее растрёпанные. Достаточно похожа, чтобы ошибиться, но достаточно отлична, чтобы почувствовать неправильность. Она преграждала путь к двери, словно палач, ожидающий последнего приказа. Его единственный выход.
— Где моя сестра? — Голос ведьмы был шёлком, переплетённым со сталью.
Кейдж небрежно пожал плечами.
— Понятия не имею.
— Лжец. — Обвинение сорвалось с её губ шипением, фиолетовые глаза сверкнули чем-то ядовитым.
Он кивнул в сторону трёх неподвижных фигур за столом; их безжизненные тела были мрачной картиной предательства.
— Зачем ты убила их?
Медленная, довольная улыбка изогнула её губы — хищник, наслаждающийся собственной дикостью.
— Потому что к этой ночи все принцы и принцессы будут казнены. — Она вздохнула, почти с тоской. — И боюсь, это означает, что ты не покинешь эту комнату живым.
Кейдж выдохнул; его скука была нарочитой, поза — намеренно расслабленной.
— Просто развернись и уходи, — сказал он голосом мягким, как колыбельная. — Я бы не хотел причинять вред сестре Веры.
Слова возымели прямо противоположный эффект. Пальцы ведьмы дёрнулись, и магия — густая, пульсирующая зеленью — развернулась с её рук, как живое, извивающееся существо.
Жаль. Он правда не хотел её калечить.
Кейдж Блэкберн никогда не был слаб. Его ум был острым, тело — ещё острее. Учёный, да, стратег, но не чужак на войне. Он был виверианец. А вивериан их порода не создана для милосердия.
Прежде чем ведьма успела среагировать, прежде чем её заклинание успело ударить, он сдвинулся с места.
Один удар сердца — он пересёк комнату, беззвучный, как кошмар. В следующий миг он был уже на ней. Его пальцы сомкнулись на её горле, впечатывая её в холодную каменную стену; удар сотряс её кости. Её магия мигнула, запнулась.
— Зачем ты это делаешь? — Его хватка оставалась твёрдой — достаточно крепкой, чтобы контролировать, достаточно свободной, чтобы продлить разговор.
Губы ведьмы изогнулись; дыхание было неровным, но высокомерие — непоколебимым.
— Тебе стоило бы меньше беспокоиться о «почему» и больше тревожиться о том, где сейчас твои близкие.
Тихий холод пронёсся по венам Кейджа. Он не вздрогнул. Он не показал этого.
— Убийство нас не сотрёт прошлое.
Она рассмеялась. Рассмеялась. Горький, исковерканный звук.
— Ничто не сотрёт прошлое, — её голос сменился на что-то более тёмное, безумное. — Но стереть другие королевства с лица земли? Это было бы отличным началом.
Медленное, намеренное моргание было единственным признаком того, что Кейдж опешил.
Уничтожение других королевств.
Не просто месть. Не просто война. Тотальное истребление.
Он сохранил лицо пустым, тон — безразличным.
— Ты не настолько глупа, чтобы думать, что сможешь обрушить семь королевств.
Ухмылка ведьмы стала шире, обнажая зубы.
— Нет. — Её голос упал почти до шёпота, пронизанного тихой злобой. — Но семь Домов? Вот это — достижимая мечта.
Её пальцы скрючились.
Взрыв магии ударил его прямо в живот — обжигающая волна чистой силы, отшвырнувшая его назад; он врезался в обломки стола. Боль расцвела в рёбрах, раскалённая добела и карающая, но он едва успел осознать её, заметив удаляющуюся фигуру ведьмы, прежде чем она исчезла за дверью, растворяясь в замке.
Принц Тьмы выдохнул, медленно и контролируемо, поводя плечами и выбираясь из-под обломков.
Ведьмы не просто искали возмездия.
Они пришли, чтобы сжечь мир дотла.
…
Вера не смогла сдержать смешок, стоя перед открытым дверным проёмом. Крики, эхом разносившиеся по величественным коридорам, казалось, только нарастали, превращаясь в преследующую симфонию хаоса. Время утекало сквозь пальцы, как мелкие песчинки, и она не могла позволить себе потратить впустую ни мгновения. Замок казался жутко пустым; его тишина была тревожным контрастом далёкому вою, поднимавшемуся снизу, вероятно, из Большого зала, где вечернее веселье обратилось в резню.
Алый гвардеец, стоявший перед двустворчатыми дверями, едва удостоил её взглядом, прежде чем отступить в сторону, пропуская без колебаний. Проникновение было почти слишком лёгким. Годами ведьмы безупречно вплетались в ткань драконийского общества, скрытые мороком и незамеченные, словно волки, притворяющиеся овцами. Многие поднялись по служебной лестнице в Алой гвардии; те, кто не был ведьмами или чернокнижниками, были… заменены.
У королевской семьи не было защиты. Никого, кто мог бы их прикрыть. Ни часовых, ни воинов, стоящих между ними и их судьбой.
Не то чтобы это имело значение. К тому времени, как ночь достигнет своего горького конца, от Дома Пламени останется лишь зола. Мэл Блэкберн вернётся с кинжалом. Она пронзит сердце Эша Ахерона, оборвав его жизнь, а вместе с ней и проклятие. Остальная часть его семьи будет уже давно мертва.
Вера шагнула внутрь, окидывая взглядом полутёмные покои. Как же жалко. Королева Сира сидела, прислонившись к высокому изголовью кровати, спина прямая, лицо ничего не выражает. Она не плакала и не молила. Вместо этого её голос был спокоен, когда она пробормотала:
— Сделай это быстро.
Вера вздохнула, придвигая стул от роскошного письменного стола и ставя его у изножья кровати королевы. Она сложила руки на коленях, откинувшись на спинку, словно устраиваясь для вечера приятной беседы.
— И зачем же мне это делать?
Взгляд королевы оставался острым, непоколебимым.
— Где мои дети?
Вера позволила взгляду поблуждать, впитывая великолепие покоев. Высокие, внушительные книжные полки тянулись вдоль стен, заполненные фолиантами, которые для постороннего служили лишь украшением, — но Вера знала лучше. Она провела бесчисленные ночи под этой самой крышей, замаскированная под одну из многочисленных служанок королевы, слушая, как та читает вслух; её голос разносился в тихие ночные часы. Как же это было утомительно.
— Ты и правда любишь свои книги. — Она обратила внимание на позолоченный корешок, раздражённая тем, сколько часов потратила впустую, изображая интерес к их содержанию.
Голос королевы был твёрд.
— Где мои дети?
— Ты не кажешься удивлённой, видя меня. — Вера склонила голову, симулируя разочарование. — Ах, но я полагаю, это потому, что на мне нет морока, верно?
Медленным, ленивым взмахом руки она набросила иллюзию на своё лицо, открывая драконийские черты, которые когда-то принадлежали неприметной дворцовой служанке. Глаза королевы расширились — не от шока, а от узнавания.
— Так ты всё это время была ведьмой, — пробормотала королева Сира.
Вера ухмыльнулась.
— Никогда не подозревала?
— Я Провидица, а не чтец мыслей, дитя.
Холодное неповиновение королевы забавляло её. Годы, проведённые прикусив язык, кланяясь, притворяясь, — всё вело к этому моменту. Она не станет торопиться. Только не после того, как ждала так долго.
— А ты подозревала, что я Провидица? — Вопрос королевы скользнул по комнате, как дым, вьющийся в темноте.
Вера откинулась назад, закинув ногу на ногу.
— У меня были подозрения из-за всех этих головных болей. Но я никогда не могла быть уверена, — её голос понизился, богатый издёвкой. — Ты знаешь, что ошиблась, не так ли? Эш — не Избранный. Он — тот, кто должен умереть.
— Нет!
Вера упивалась ужасом, который проступил на лице королевы, смаковала его. Годами королева Сира цеплялась за веру в то, что её сыну суждено снять проклятие, что он — спаситель, избавление. И всё же, в конце концов, он был не более чем жертвой, ожидающей заклания.
Ее голос был мягким, почти сочувствующим.
— Ты привела Мэл Блэкберн сюда, чтобы она умерла… и всё же, не осознавая этого, ты доставила убийцу своего сына прямо в свой дом.
— Нет!
Вера усмехнулась; мука королевы была слаще лучшего из вин. Она вдохнула её, позволяя осесть в лёгких, черпая из неё силу.
— Мэл направляется за кинжалом прямо в этот момент, пока мы говорим, — продолжила Вера, наблюдая, как краска отливает от лица королевы. — Она вернётся, и когда она это сделает, она вонзит этот клинок в его сердце. К счастью для тебя, ты будешь избавлена от агонии наблюдать, как гаснет свет в этих золотых глазах. Но твоя дочь… о, она увидит каждую секунду этого.
Самообладание королевы, наконец, дало трещину.
— Пожалуйста, — прошептала она; отчаяние сплеталось с её словами. — Убей меня. Но позволь моим детям жить. Позволь Эшу и Алине жить. Они не сделали ничего дурного.
Вера постучала по подбородку, размышляя.
— Ничего дурного? — Она фыркнула. — А ты бы сказала, что семь Домов невинны?
— Они дети!
— Они не дети, королева Сира. Не оскорбляй меня подобной глупостью. — Голос Веры стал резким, отточенным яростью векового предательства. — Принц Хэдриан и Табита Вистерия были того же возраста, когда твои предки вырезали тысячи. Когда они стёрли королевство с лица земли за преступление любви.
Голос королевы дрожал, но она не сдавалась.
— Табита Вистерия вмешалась в брак по клятве.
Выражение лица Веры потемнело; одно лишь упоминание об этом разжигало в ней что-то убийственное.
— И за это целое королевство заслуживало сгореть? — прошипела она; яд капал с каждого слога. — Старики, младенцы, матери — все обращены в пепел драконами. И почему? Потому что Хэдриан посмел выбрать любовь вместо долга?
Руки королевы Сиры, покоящиеся на простынях, дрожали.
— Табита не любила его. Она использовала его. Я признаю, что мои предки совершили ужасные преступления, но мы не должны быть наказаны за их грехи.
— Тогда почему ведьмы страдали сотню лет? — огрызнулась Вера. — Почему мы единственные, кого заставили платить цену?
Тишина.
— Мы не похожи на твоих предков, — продолжила она, и голос её сгладился во что-то почти нежное. — Мы не станем вырезать невинных драконийцев. Всё, что нам нужно сделать, — это уничтожить семь Домов. И как нам повезло: все они собрались под одной крышей.
Она поднялась на ноги, медленными, размеренными шагами приближаясь к королеве.
Голос королевы Сиры стал едва слышным шёпотом.
— Даже если ты убьёшь всех особ королевской крови в этом замке, они всего лишь принцы и принцессы. Короли и королевы в безопасности в своих дворцах.
Вера цокнула языком; жестокая усмешка тронула её губы.
— За исключением тебя.
Она вытащила кинжал из складок рукава; блеск стали пойман светом свечи.
— Видишь ли, королева Сира, ты забываешь одну вещь.
Она придвинулась ближе; её тень вытянулась над дрожащей фигурой королевы.
— Кто будет править семью королевствами, если их наследники мертвы?
Лезвие рассекло плоть — как художник кистью, резкий мазок по холсту. Вера отступила, любуясь красной краской, капающей вниз, вниз, вниз в бездну.
Королева Огня повалилась вперёд, тело замерло; последний вздох потерялся в шёпоте ветра, влетающего через открытые балконные двери.
И Вера улыбнулась.
…
Алина дрейфовала между мирами; сознание мерцало, как свеча, захваченная бурей. Где-то в огромной бездне её разума она услышала своё имя — настойчивый зов, отчаянную мольбу. Руки схватили её, поднимая вертикально; прикосновения были твёрдыми, но не грубыми. Другая пара рук работала быстро, разрезая ткань с резким шёпотом лезвия.
— Кат хар фустан, састаа, — произнёс голос, плавный и повелительный.
Алина простонала, взгляд блуждал по кускам ткани, падающим с её тела огромными изодранными лоскутами. Затуманенный разум цеплялся за одну мысль, иррациональную, но настойчивую. Разве платье не было белым? И всё же, когда её пальцы коснулись уничтоженной ткани, всё, что она видела, было красным. Яростным, бесконечным красным.
Моргая сквозь туман, она заставила себя сосредоточить внимание на двух фигурах, склонившихся над ней. Пустынные принцессы. Она знала их; лица были размытыми, но знакомыми. Одна присела рядом, сжимая в руке сверкающий кинжал и распарывая объёмные юбки, в то время как другая поддерживала Алину, её руки служили опорой дрожащему, ослабевшему телу.
— Почему всё красное? — спросила Алина голосом, густым от замешательства. — Платье было белым.
Хесса едва удостоила её взглядом; выражение её лица застыло, как камень.
— Не беспокойся об этом сейчас. Нам нужно, чтобы ты двигалась. — Она повернулась к сестре. — Харра, састаа.
Алина пыталась осмыслить их слова, но мысли текли вяло, придавленные чем-то тёмным и тяжёлым. Голова болела. Желудок скручивало. Чего-то не хватало, чего-то важного.
— С головой что-то странное.
Хесса проигнорировала её.
— Сейчас мы тебя поднимем.
На счет «три» сёстры рывком поставили Алину на ноги. Ноги подкосились, неустойчивые, как у новорождённого оленёнка, но ей удалось удержаться вертикально. Остатки платья лежали грудой у её ног, и она с трудом сглотнула подступающую тошноту при виде такого количества красного.
Ужасная мысль пробила себе путь сквозь её разум. Дрожащими руками она потянулась к голове.
— Не надо, — резко предупредила Хесса.
— Мне нужно знать.
Её пальцы погрузились в волосы, липкие и влажные от чего-то тёплого. Дыхание перехватило, когда она потянулась дальше, вверх, вверх, пока…
Ничего.
Никакого изгиба полированного золота, никакой знакомой тяжести рогов, которые она носила всю свою жизнь.
Только зазубренные обрубки.
Алина закричала.
Это был сырой, жалкий звук, вырванный из самой сердцевины костей. Она пошатнулась назад, зрение закружилось дикими спиралями, желчь подступила к горлу. Затем её вырвало; тело отторгало ужас того, что с ней сделали.
Её рога исчезли. Хейган забрал их у неё.
Рыдание вырвалось наружу, но голос Сахиры прорезал её горе, как клинок.
— Нам нужно уходить, пока он не вернулся.
Алина повернулась; конечности всё ещё были ватными, разум заперт в тумане агонии.
— Он ищет твоего брата, — объяснила Сахира. — В замке хаос — это наш шанс сбежать.
Алина едва улавливала слова, мысли цеплялись за него. Хейган. Она старалась не смотреть на тела, разбросанные по комнате, на безжизненных слуг, которые пострадали от его рук после того, как он закончил с ней. Если она задумается об этом, хоть о чём-то из этого, она рухнет под тяжестью всего произошедшего.
Её меч. Тот, что дал ей Кай. Он был в её комнате. Она была дурой, что не держала его при себе. Теперь он будет потерян навсегда.
Сахира двинулась первой, шагая в открытый коридор…
И тут же рухнула.
Алина ахнула, когда фигура оттолкнула Сахиру назад; тело принцессы столкнулось с руками сестры.
Фиолетовые глаза. Искажённая, жестокая улыбка.
Хейган.
Алина едва дышала, когда её взгляд в ужасе опустился ниже.
Кинжал торчал из живота Сахиры.
— Нет, — простонала Алина хриплым голосом, застыв на месте, пока дрожащие руки Сахиры прижимались к ране, пытаясь, но безуспешно, остановить кровь.
Никто не шевелился. Никто не говорил.
Дыхание Сахиры вырывалось короткими, рваными толчками; её грудь поднималась и опадала в поверхностных судорожных вздохах. Сестра шептала ей мягкие слова утешения, руки дрожали, прижимая Сахиру к себе, словно она могла удержать её, привязать к этому миру.
Но этого было недостаточно.
Сахира сделала последний выдох.
Затем — ничего.
Алина не двигалась. Не могла пошевелиться.
Хейган выдохнул, издав скучающий вздох.
— Я бы попросил кинжал назад, но…
Его взгляд скользнул к Алине, полный тихого веселья, но шаги, которыми он пересёк комнату, были какими угодно, только не неспешными.
В одно мгновение его руки оказались на ней.
Она вскрикнула, когда он швырнул её о каменную стену, с легкостью пригвоздив к ней. Воздух выбило из лёгких, мир по краям расплылся.
Его голос был медленным, ядовитым, тягучим.
— Нравится твой новый облик, Алина?
Она заскулила, ногти впились в его запястье; она боролась за вдох, проталкивая воздух сквозь забивший горло ужас.
— Я пошёл искать твоего брата, чтобы показать ему, — продолжил Хейган, — но трус прячется. Какая жалость. Я хотел, чтобы он смотрел, как я буду вырезать тебе глаза.
Сдавленное рыдание вырвалось из неё.
Хейган вытащил ещё один кинжал с пояса; сталь поймала свет свечи, сверкая обещанием. Он поднял его; острие зависло в дюймах от её глаза.
— Они перестанут называть тебя самой красивой драконийкой в мире, когда я с тобой закончу.
Алина едва заметила Хессу, подкрадывающуюся сзади.
Но затем, быстрым движением, рука Хессы сомкнулась на его горле.
Сейчас.
Алина ударила его ногой.
Её ступня врезалась ему между ног; от силы удара он крякнул в агонии. Его хватка ослабла, ровно настолько, чтобы она смогла вырваться.
Алина старалась не думать о теле Сахиры, оставленном в луже крови, остывающем под равнодушной луной. Она не могла думать об этом. Не могла, если хотела продолжать двигаться.
Её пальцы сжались вокруг пальцев Хессы в немом требовании, и они побежали вместе — вниз по винтовым лестницам, через тускло освещённые залы, где мерцающие факелы отбрасывали чудовищные тени на камень. Их дыхание было резким и рваным, ноги едва касались ступеней, когда они летели к главному этажу замка.
Она не смела оглядываться.
Она не могла оглянуться.
Она знала, что увидит — Хейгана.
Его фиолетовые глаза, сверкающие злобным восторгом, губы, изогнутые в той же насмешливой ухмылке. Она чувствовала его позади, даже если пока не слышала. Хищник во тьме, наслаждающийся погоней.
Затем начались крики.
Замок ожил огнём и смертью; ведьмы хлынули в залы, словно прилив, сметая всё в коридорах, в комнатах, разрывая всё на части. Воздух трещал от колдовства, запах горящей ткани и плоти вился вокруг них, как удушливый туман.
Алина жаждала остановиться. Развернуться. Найти Эша, найти свою семью.
Но времени не было. Было только выживание.
Они с Хессой петляли через сады, мимо фонтанов, отражающих пылающее небо, мимо разверзнутых ртов статуй, которые теперь, казалось, кричали в безмолвном ужасе. Они не остановились, когда смех Хейгана погнался за ними — дразнящий, затянутый звук, скользящий по воздуху, жестокое напоминание о том, что он играет с ними. Позволяет верить, что у них есть шанс.
В тот момент, когда они достигли кромки деревьев, надежда вспыхнула в груди Алины. Они могут оторваться от него в лесу.
— Прячься! — прошипела Хесса, оттолкнув её в сторону, прежде чем свернуть в противоположном направлении — намеренная жертва, чтобы отвлечь чернокнижника.
Алина колебалась лишь секунду, прежде чем рвануть в деревья. Беги. Не споткнись. Не упади. Неровная земля хватала её за ноги, ветки цеплялись за платье, но она прорывалась вперёд, глубже в тени.
Затем — тишина.
Она бросилась за дерево, прижавшись телом к шершавой коре; сердце дико колотилось в груди. Она его не слышала.
Он погнался за Хессой.
Лёгкие болели от сдерживаемого дыхания, когда она потянулась к ветвям над головой. Она может залезть. Она может переждать. Она делала это бессчётное количество раз в детстве, когда играла в лесах Королевства Огня.
Но она никогда не лазила по деревьям, утопая в шёлке платья и крови.
Конечности дрожали, когда она подтягивала себя выше, устраиваясь на самой толстой ветке, которую смогла найти, прижимаясь к стволу. Она будет ждать. Она будет жить.
Затем — движение.
Тень.
Вспышка красного.
Её желудок скрутило, когда она увидела, как Хейган крадётся через лес.
— Хейган! — Голос прорезал тишину, запыхавшийся и резкий.
Алина чуть подалась вперёд, вглядываясь сквозь сплетение ветвей. В нескольких футах стояла девушка; её белые волосы ниспадали на спину шёлковыми волнами.
Татуированные руки. Фиолетовые глаза.
Желудок Алины перевернулся от ярости.
Адара.
Ведьма, которая когда-то шептала слова любви в уши её брата, женщина, которая разбила Эша, превратив его во что-то хрупкое и усталое. Было ли всё это ложью? Любила ли она его когда-нибудь? Или она просто выжидала — проворачивала нож перед последним ударом?
— Я упустил её! — прорычал Хейган; его голос щёлкнул среди деревьев, как кнут.
Адару это, казалось, едва волновало.
— Забудь о ней. Вера уже убила королеву, а голова короля висит в Большом зале. Они все мертвы.
Нет.
Дыхание застряло в горле Алины раненым, сломленным комком.
Нет. Нет. Нет.
Грудь сдавило, зрение затуманилось.
Её семья исчезла? Её родители, Эш…
Головокружение вернулось, вдавливая её, как железная тяжесть, заставляя хранить молчание, когда всё, чего она хотела, — это кричать.
Она не могла вернуться в замок сейчас.
У неё ничего не осталось.
Дрожь ярости пробежала по телу Хейгана.
— Мне плевать на грёбаный замок, — выплюнул он. — Я ждал слишком долго, чтобы позволить этой суке уйти.
Голос Адары был мягким, равнодушным.
— Отпусти это, Хейган. Замок принадлежит нам.
Она отвернулась, исчезая в деревьях, тихо напевая себе под нос.
Хейган остался, перенеся вес на подушечки стоп, склонив голову. Его голос был лёгким, нараспев.
— Али-и-и-и-и-на.
Алина замерла.
Внизу, под ней, Хейган остановился.
Его ноздри раздулись, глаза сузились.
Кровь.
Одна-единственная капля сорвалась с её виска, из раны, где он варварски отсёк её рога.
Он ухмыльнулся. А затем разнёс дерево в щепки.
Алина едва успела вскрикнуть. Ударная волна магии швырнула её вниз; воздух вышибло из лёгких в то мгновение, когда она ударилась о землю. Боль. Ослепительная и жгучая.
Хейган уже шёл к ней.
Он присел над ней на корточки, голос звучал обманчиво мягко:
— Вот ты где.
Её пальцы впились в землю.
Когда он потянулся к ней, Алина швырнула горсть земли ему в лицо; прицел был идеальным — она ослепила его мгновенно. Он взревел от ярости, раздирая руками глаза.
Она побежала.
Ноги едва касались земли, когда она прорвалась сквозь последнюю полосу деревьев, вырываясь на бескрайние золотые поля.
Впереди был лагерь.
Хесса была там — она махала руками, призывая народ пустыни.
Земля содрогнулась под ними, когда существа зашевелились: их огромные змеиные тела поднимались, клыки сверкали в лунном свете.
Быстрее.
Алина не останавливалась. Ни когда услышала, как магия Хейгана взрывается у неё за спиной. Ни когда увидела воинов пустыни, бросившихся к нему: их змеи делали выпады, шипящие пасти щёлкали в дюймах от его тела.
Она схватилась за верёвку, свисающую с бока зверя, и подтянулась; мышцы горели, платье рвалось ещё сильнее, пока она карабкалась в самодельное седло.
Хесса запрыгнула на своего змея; их тела инстинктивно подались вперёд, когда змеи сгруппировались и рванули, их массивные туши устремились в ночь, скользя по земле с невероятной скоростью.
В последнюю секунду Алина обернулась, встретившись взглядом с чернокнижником, оставшимся внизу.
Она позволила ему увидеть это — обещание в её взгляде, его холодную неотвратимость.
В следующий раз, когда они встретятся, бежать будет не она.
Это Хейган будет умолять о пощаде.