Сто лет назад
Мир полыхал.
Табита Вистерия вырвалась из-под тенистых, безликих деревьев к болотам, не слушая шёпот страшилок из тёмных углов — о духах, что прячутся под мутной водой. Эти сказки не могли её отпугнуть: не теперь, когда едкий запах горелого дерева жёг лёгкие, а далёкое зарево превращало небо в кровоточащую рану.
Горел её дом.
Элмвич.
Место, где она оставила своего любимого.
Ледяная вода поднялась ей до бёдер, но даже жалящий холод не смог вырвать Табиту из транса, в который вогнал ужас, въевшийся в кости. Страх свернулся глубоко в животе живым, дышащим существом и душил изнутри. Её город обращался в пепел, а муж всё ещё был там.
Невидимые руки утонувших тянулись к ней: костлявые пальцы едва касались щиколоток, их присутствие цеплялось за неё, как шёпот забытой скорби. Но её час ещё не пришёл. Ещё нет.
В эти воды не входили. Они священны — это было пристанище мёртвых. Но этой ночью, в эту проклятую, нечестивую ночь, Табита пошла бы и по рекам подземного мира, только бы добраться до него.
Она прижала дрожащие пальцы к губам и прошептала заклятье в сложенные ладони: древние слова задрожали в воздухе, будто молитва.
«Deduc me in tenebris».
Веди меня во тьму.
Мир стих. Над болотом опустилась тишина — жуткая, неестественная, словно безмолвное дозволение. Духи отступили.
Табита побежала.
Хриплые рыдания рвались из груди, пока она пробивалась сквозь ледяную жижу, с каждым шагом приближаясь к пеклу. Ближе к дому. Ближе к тому, что осталось от Элмвича.
И тогда она услышала их — крики.
Не живых. Нет, живые давно бежали. Эти стоны принадлежали мёртвым, застрявшим между мирами, тем, кто с ужасом взирал, как их деревня рушится в угли, а кости обращаются в прах.
Дым царапал горло, когда она, спотыкаясь, неслась по булыжным улочкам — мимо иссечённых огнём дверных проёмов, мимо осколков смеха и жизни, теперь утраченных. Она не остановилась. Не могла.
Он будет ждать.
Он обещал.
Они должны были встретиться у плакучей ивы, там, где река целует землю. Она спрятала их ребёнка — он тоже должен был оставаться в укрытии. Он поклялся ей, что, что бы ни случилось, не уйдёт оттуда.
Табита ускорилась, ступни едва касались земли, когда позади остался город. Пламя ревело у неё за спиной, лизало кожу, как жестокие руки самой судьбы.
И тут она увидела.
Ива горела.
Крик Табиты рассёк ночь — сырой, надрывный. Чистая, ничем не смягчённая агония.
И там — в самом центре всего — тело, привязанное к дереву, пожираемое огнём.
Ей не нужно было видеть лицо. Она знала.
Ноги её подкосились. Она рухнула на опалённую траву, царапая землю пальцами, пока из горла вырывались всхлипы. Потянулась к нему, вытянула руку к пламени, а огонь лишь оскалился в ответ.
«Liber flammarum», — прохрипела она, голос надломился от горя.
Огонь отступил, но было поздно. Пепел прилип к её пальцам, запах горелого мяса вился в воздухе, словно последнее проклятие. Она свернулась, прижимаясь к тлеющим углям — их жар был жестоким контрастом пустоте в груди.
Вдалеке, на чёрном небе, рыскали драконы: металлические крылья сверкали серебром во тьме. Они приходили волнами, изрыгали пламя и топили город в разорении. На каждый огонь, что ведьмы успевали погасить, сверху обрушивался новый.
Табита подняла голову и в последний раз впилась взглядом в небо, прежде чем всё расплылось и провалилось в чёрный.
…
Она очнулась в тишине.
Плакучая ива стояла обугленной, безжизненной — её скорбь была вырезана на почерневшей коре. И под ней, где корни обвивали землю, лежал он — холодный и неподвижный.
Она не заплакала. Слёзы иссякли. Горе выпотрошило её.
Осталась лишь ненависть.
Табита Вистерия прижала ладонь к земле, вонзила пальцы в сырой пласт. Когда заговорила, её голос стал сталью, обёрнутой тенью:
— Я проклинаю королевства и их богов.
Её фиолетовые глаза вспыхнули, как догорающие звёзды, вздувшиеся силой.
— Да будет так: в ночь смерти моего возлюбленного, через сто лет спустя, тьма падёт на них. Пусть страдают, как страдали мы. Пусть узнают разорение, как узнали мы.
Ветры завыли. Болото задрожало.
— Лишь когда огонь прорвётся через тени, им будет даровано прощение.
Табита поднялась — опустошённая, разломанная — и смотрела, как поднимается вода. Она не остановила её, когда та потянулась вперёд; не вздрогнула, когда вода забрала его тело; не шепнула прощания, когда болото унесло его в страну мёртвых.
Когда, наконец, тьма сомкнулась над ней, эту ведьму больше никогда не видели.