Аптекарская лаборатория со смежной теплицей — мое самое любимое место во всем мире. Я упиваюсь объятиями тепла и влаги, тем, как запахи земли и лаванды автоматически успокаивают меня.
Я стою на пороге, и пульс гулко отдается в ушах.
Я здесь в последний раз. Когда я покину этот коттедж, я буду принадлежать Дому Стражей — если не сердцем, то именем. Мне больше никогда не позволят войти в это пространство, никогда больше не доверят ремесло, сформировавшее каждый аспект моего существования.
Я глубоко вдыхаю, заставляя себя успокоиться, и осознаю: я пришла сюда, чтобы попрощаться.
Мой разум скрупулезно прочесывает комнату, подмечая каждый аккуратно разложенный инструмент и ювелирно размещенный ингредиент. Ящики с лекарственными порошками закрыты, их содержимое в безопасности. Выстроившиеся на полках бутыли с дистиллированными жидкостями снабжены этикетками и выровнены в безупречный ряд; ступка и пестик на центральном верстаке чисты и готовы к работе. Черенки в соседней комнате, с которыми я разговариваю как с друзьями, буйно цветут в своих аккуратных горшках.
Однако что-то здесь не так. Я чувствую, как это ощущение покалывает кожу на голове.
И тут я замечаю деталь, которую моя вчерашняя свадебная лихорадка, должно быть, скрыла от меня: едва различимую цепочку черных крупинок, рассыпанных по третьей полке слева. Я делаю шаг вперед, провожу пальцем по налету и подношу к носу, чтобы понюхать. Древесный уголь. След ведет за ряд бутылочек с настойками. Странно. Мама — единственный человек, который регулярно пользовался этим помещением, — была фанатично педантична во всем, что касалось перекрестного загрязнения. Я завожу руку за бутылочки и нащупываю… книгу?
Дыхание перехватывает, когда я извлекаю на свет мамин дневник, спрятанный далеко от своего привычного места на верстаке. Удивительно, что она оставила его так близко к теплице. Она вечно отчитывала нас с Джонасом, напоминая, как губительна влажность для бумаги. Мои пальцы скользят по обложке, очерчивая потертости и царапины, прежде чем я вспоминаю, что у меня нет времени на сентиментальность. Я пролистываю страницы, пробегая глазами по ее четкому, аккуратному почерку в поисках любого объяснения, почему эту книгу решили спрятать.
Большинство записей в точности такие, какими я их помню: подробные заметки о методах приготовления, дозировках, противопоказаниях. Но ошибка на странице, посвященной красавке, заставляет меня застыть. Мама указала, что в малых дозах она безопасна для детей. Несусветная чушь. Несколькими страницами далее обнаруживается заметка о наперстянке — том самом растении, которое я превращаю в экстракт дигиталиса для лечения слабого сердца Хораса, — и там черным по белому написано предупреждение: «Ни в коем случае не применять для лечения сердечных больных».
Намеренные искажения.
Мать никогда не совершала подобных ошибок. Мой ум обостряется, принимаясь за анатомический анализ. Что она замышляла? Дезинформацию? Если так, то в этой лжи должна быть система, определенный ритм ее распределения. Но сейчас мне в этом не разобраться. Я и так нахожусь вне дома Цзы на птичьих правах и на исходе отпущенного времени. Я прячу дневник в чемодан, стараясь заглушить укол вины. В конце концов, это не воровство, если вещь принадлежала моей матери, да и никто другой в этом Доме не смыслит в растениях и снадобьях достаточно, чтобы им воспользоваться.
«Я верну его», — обещаю я себе. Как только обелю имя Джонаса и найду убийцу мамы.
Я бросаю последний взгляд на комнату, проверяя, все ли осталось в точности так, как было до моего прихода. Я уже собираюсь выскользнуть через заднюю дверь, когда по ту ее сторону раздается тихий скрип.
Сердце пропускает удар, а затем пускается вскачь.
Кто-то шаркает там, снаружи, и это точно не мои тетя с дядей. Они все еще в главной комнате с бабушкой. А обычный житель деревни вошел бы через клинику. В панике я ищу укрытие внутри теплицы, где блеклый дневной свет бьет сквозь окна, тянущиеся вдоль стен от пола до потолка. В самый последний момент я ныряю под стол, заставленный горшками с тысячелистником и золотарником, сжавшись в комок, пока дверь в лабораторию медленно открывается.
Отсюда мне не видно незваного гостя, но каждая клеточка моего тела превратилась в слух. Я различаю осторожный, шаркающий шаг, тихий стук сдвигаемых горшков и характерный шорох перелистываемых страниц на другом конце комнаты.
Кто бы это ни был, они что-то ищут.