Я устраиваюсь на самом краю кровати Гриффона.
Когда я открываю мамин дневник, мне в лицо ударяет аромат засушенных трав. На этот раз я начинаю с самой первой страницы. Каждая запись выведена с безупречной точностью, каждое растение каталогизировано, каждое средство описано до мельчайших деталей. Но я здесь ради ошибок — намеренных неточностей, которые заметит только наметанный глаз. Первую я нахожу на седьмой странице. Я провожу пальцем по строчке: «Зубчанка рассеченная растет на песчаных, залитых солнцем полях». Но это неправильно. Зубчанка, обладающая перечным вкусом и способностью смягчать боль в горле, растет во влажных, тенистых лесах. Я сама собирала ее, ощущая пальцами сырость ее листьев.
Нахмурившись, я перечитываю ложную строку еще раз, медленнее. И тут я это замечаю. В английском слове «cutleaf» буквы e, t и a выведены чуть темнее остальных, словно мама прошлась по ним пером дважды. Я пристально вглядываюсь, и сердце мое трепещет. Переворачиваю страницу — красавка, та самая, где она написала, что растение безопасно для детей. Сердце глухо стучит. Буква o в слове «belladonna» едва заметно подчеркнута жирным. Не настолько, чтобы бросаться в глаза, если не искать намеренно, но система налицо. Я спешу к странице с наперстянкой, где уже видела ошибку, и с удовлетворением отмечаю, что буквы x и v почти неуловимо выделяются на фоне своих соседей.
Проходит немало времени, прежде чем я натыкаюсь на следующую явную ошибку. «Золотарник цветет ранней весной», — гласит запись. Неверно. Золотарник, обладающий чудесной способностью бороться с инфекциями и воспалениями, цветет в конце лета, выделяясь яркими желтыми перьями на фоне увядающей зелени. Пульс учащается, когда я вижу едва заметное отличие в букве r.
Я листаю дальше; края этой страницы совсем хрупкие — видать, ее открывали чаще всего.
«Шандра используется для вызова сна», — написано там.
Я плотно сжимаю губы. Шандра — это стимулятор аппетита, средство от кашля и застойных явлений. Она обостряет чувства, пробуждает тело — полное противоположность сну. Мои глаза сужаются, я вглядываюсь в буквы, и вот оно, тонкое, но намеренное выделение: буква h. Следом идет страница, утверждающая, будто базилик ни в коем случае нельзя сажать рядом с томатами, — даже дилетант поймет, что это ложь. Здесь отмечены буквы s и i.
Я быстро выписываю на листок все, что у меня есть на данный момент: ETAOXVRHSI. Пытаюсь менять порядок: ISTHROVXAE. Затем еще раз: TROXSAHIVE. Ни один вариант не имеет смысла. Кажется, я стою на пороге чего-то важного, тайны, которую мама шепчет мне из могилы, но как бы мой мозг ни извивался, я не могу разгадать этот шифр.
Внезапно три буквы сами прыгают мне в глаза.
V-E-X.
Сердце ухает в груди. Неужели мама нашла лекарство от Векса? Если так, зачем держать это в секрете? Я до боли щипаю мягкую кожу у основания большого пальца, но тут же одергиваю себя, вспомнив, как сильно мама это заставляла прекращать. У меня остаются буквы HAROTIS. Из них можно составить слова ROAST (жаркое), SHORT (короткий) или десятки более мелких слов, а если буквы V, E, X можно использовать повторно, то комбинаций становится еще больше. Но ни одно из них не вяжется со словом VEX — по крайней мере, я этого не вижу. Я продолжаю прочесывать дневник в поисках новых букв, но не уверена, есть ли здесь другие подсказки.
Оставила ли мама это послание намеренно, или я просто гоняюсь за падающими листьями?
На меня внезапно накатывает такая чистая, абсолютная усталость — смесь жгучего горя, растерянности и страха, разбавленная мощным транквилизатором, — что голова сама тяжелеет. «Я прикрою глаза буквально на пару минут, а потом вернусь к дневнику», — обещаю я себе. Я прячу книгу под матрас Гриффона и сворачиваюсь калачиком на самом краю его постели.
— На, держи.
Грубое слово вырывает меня из сна. Я моргаю, на мгновение впадая в панику от обступившей темноты.
— Гриффон?
Его силуэт смутно вырисовывается надо мной; он протягивает мне миску. За окном уже глухая ночь. Должно быть, я проспала несколько часов. Я вскакиваю так резко, что голова идет кругом.
— Я сказал матери, что тебе нездоровится, — произносит Гриффон, и лицо его остается непроницаемым. — Она была в ярости, что ты не приготовила нам обед, так что будь готова к головомойке, когда в следующий раз ее увидишь.
Я тру лицо руками. Голова кружится не только от позднего часа — я ничего не ела за весь день. И тут я улавливаю запах того, что он мне принес.
— Это суп?
Он ставит миску на прикроватную тумбочку, кладет рядом ложку и снимает тарелку, которой накрыл суп, чтобы тот не остыл. В воздух между нами поднимается аппетитное облачко пара.
— Мясник дал его мне за то, что я помог ему перетащить тяжелые ящики, — бурчит он. — Обычный бульон с овощами, но старик божился, что приправлен на совесть.
— Я не особо голодна, — отрезаю я, наотрез отказываясь благодарить парня, который вчера лично отвел моего брата на смерть.
Он молчит какое-то время, а затем склоняет голову — этот жест кажется почти нежным.
— Трудно заботиться обо всех вокруг, — негромко произносит он, — если ты не заботишься о самой себе.
Опасная мягкость ранит мне ребра. Я глушу ее яростью прежде, чем она успеет укорениться.
— Я же сказала, что не хочу есть! — рявкаю я. Естественно, мой предательский желудок именно в этот момент решает заурчать, как запертый в хлеву козел. Я крепко прижимаю руки к животу, чтобы заглушить этот позорный звук.
— Как знаешь, — отзывается Гриффон. Неужели в его голосе слышны смешинки? Он поворачивается к двери. — Советую тебе не спускаться вниз до утра, если есть возможность. Родители оба не в духе.
Он застывает, взявшись за дверную ручку. Мне кажется, он хочет сказать что-то еще, но в следующий миг он просто выходит в коридор и плотно закрывает за собой дверь. Я выдерживаю ровно пять секунд, а затем набрасываюсь на суп и съедаю его без остатка.