Леонидас вышагивает впереди меня, его плечи напряжены, а каждый шаг выверен и натянут как струна, словно он готов в любую секунду принять удар. Вскоре мы огибаем угол и выходим к границе Промышленного квартала. Здесь к кирпичным стенам все еще липнет гарь, пахнущая железом и горелым зерном, хотя никто не работал в этих стенах уже несколько месяцев.
Именно в Промышленном квартале и зародился Векс. Сначала он проявился в Доме Гончаров, а затем со скоростью лесного пожара перекинулся на Колесников, Бондарей и Кузнецов. В первую же неделю болезнь скосила два десятка жителей. Недуг начинался с синевато-серого оттенка кожи, за которым следовали кашель и лихорадка, быстро перераставшие в багровые, пышущие жаром волдыри, лопавшиеся прямо на теле. Обнажившиеся ткани оставались содранными до мяса, порой сочащимися. Отеки, спазмы в животе и рвота знаменовали финал. Шестеро наших пациентов погибли. Их тела унесли вверх, на Стену.
По совету моей матери Совет Старейшин ввел в этой зоне карантин, заставив общину покинуть близлежащие сады, пасеки, коттеджи и единственный колодец. Последнее, впрочем, не стало большой потерей: вода там отдавала оранжевым цветом и, сколько помню, всегда имела вкус ржавчины. Однако потеря продовольствия нанесла сокрушительный удар по общине; к тому же эвакуированные Дома не могли работать, пока им не предоставили временные укрытия.
И все же это было к лучшему — до тех пор, пока мы точно не установим, что представляет собой Векс и как он передается. В колодезной воде мы не обнаружили никаких бактерий, а сама болезнь не поддавалась лечению антибиотиками. Нам оставалось лишь уповать на то, что это был вирус, покинувший нас навсегда.
Что могло привлечь диких тварей в эту заброшенную глушь? И зачем Леонидас позвал меня — девушку, которая больше не принадлежит к Аптекарскому Дому? Я как раз набираюсь смелости, чтобы спросить об этом, когда мы огибаем последний угол и оказываемся в двадцати пяти футах от Стены.
От ужаса у меня перехватывает дыхание.
Там, на краю мощеной тропы, треугольником застыли члены Совета Старейшин — разумеется, Ярек, а также Неро Картер из Дома Фермеров и Александра Йевеле из Дома Каменщиков. Их темные мантии колышутся на ветру, а замысловатая вышивка на подолах ловит те крохи света, что пробиваются сквозь тучи.
А между ними лежит тело.
Этот состав Совета должен был сложить полномочия еще несколько недель назад. Срок службы в Совете сменяется каждые пять лет, и новые лица периодически избираются из глав Домов. Это задумано для того, чтобы никто не мог сосредоточить в своих руках опасный избыток власти. Но то было до того, как Векс посеял панику, и до того, как в наших угодьях участились случаи охоты диких зверей. В какой-то момент было решено, что этот Совет задержится еще ненадолго, просто пока все не вернется в привычное русло.
Я бросаюсь к телу, вокруг которого они сгрудились. Мальчик-подросток лежит на спине, его лицо застыло, обращенное к небу. Поза неестественна — конечности вывернуты, торс перекручен, — но мое внимание приковывает его цвет.
Вернее, полное его отсутствие.
Его кожа выглядит мертвенно-бледной: восковая, истонченная, как пергамент, она плотно обтягивает контуры костей. Склеры его широко раскрытых глаз, обычно белые, помутнели и приобрели болезненный серый оттенок — явный признак гипоксии. Губы намертво сведены, обнажая зубы в гримасе, похожей на застывший крик. Но финальным аккордом ужаса стали его руки: пальцы скрючены в судорожных контрактурах, ногти обломаны и потемнели от крови — верный знак того, что в момент смерти он отчаянно цеплялся за что-то или скреб землю.
Рот мгновенно наполняется слюной, и мне приходится подавить подступивший к горлу ком желчи, когда я наконец узнаю лицо жертвы.
Святая Стена, это же Питер.
Питер часто страдал от ушных инфекций. Он учился на шесть классов младше нас с Джонасом и обожал дурацкие шутки. Друзья звали его Поттером — шутливая игра с его фамилией и ремеслом. До этого дня его щеки оставались розовыми и округлыми, еще не успев обрести взрослые, угловатые очертания.
Я знаю этого мальчика, и он умер мучительной смертью.
Что-то в этой жестокости заставляет меня вспомнить тело моего отца, хотя характер увечий совершенно иной. Если отец был весь покрыт багровой, сочащейся кровью, то труп Питера выглядит так, словно из него выжали все соки до капли. На самом деле я не вижу ни единого кровавого следа, а грязь на брусчатке позади него взрыта длинными полосами.
Питер погиб не здесь.
Кто-то или что-то притащило его сюда уже после смерти.
— Он мертв? — спрашивает Ярек.
Я выдавливаю из себя хриплый звук:
— Да.
— Э-э-это… — Глава Дома Каменщиков умолкает, словно не в силах произнести имя.
— Это Питер Мартинес, — подтверждаю я, насильно переключая разум в аптекарский режим.
Неро и Александра смотрят на несчастного мальчика, их лица искажены скорбью. Губы Ярека вытягиваются в тонкое, как лезвие ножа, подобие линии. Я опускаюсь на корточки рядом с телом, собираясь с духом, прежде чем осторожно расстегнуть его рубашку и осмотреть раны.
Увиденное заставляет меня ахнуть.
На его груди зияют три колотые раны — точно такой же узор, который, как я убеждена, остался на теле моей матери. Ни следов укусов, ни царапин, ни крови. Это не было нападением животного.
Прежде чем я успеваю остановиться и подумать о последствиях, я озвучиваю мысль, которая буквально рвется наружу:
— В Долине орудует убийца, и это не мой брат.
Слова едва успевают сорваться с моих губ, как следует оглушительная пощечина. Мою голову резко отбрасывает в сторону, на языке расцветает металлический вкус крови. Рука Ярека все еще приподнята, когда я заставляю себя выпрямиться и посмотреть ему прямо в глаза. Его лицо по-прежнему остается абсолютно непроницаемым.
— Успокойся, — произносит он тоном, каким говорят с бьющимся в истерике, неразумным ребенком. — Это было нападение дикого зверя, как Леонидас и должен был тебе сообщить. И ты будешь твердить каждому встречному об опасности нарушения своих прямых обязанностей. В такие тяжелые времена всем надлежит проводить как можно больше времени в стенах собственного дома, в кругу семьи. Ты ведь согласна со мной?
Я смотрю через его плечо на остальных членов Совета. Они должны возмутиться этому абсурду, должны потребовать правды! Неро отводит взгляд в сторону, а Александра пристально изучает носки собственных туфель. Даже Леонидас делает вид, будто ничего не слышит.
Они просят — нет, приказывают — мне лгать.
— Это твой шанс доказать верность своей новой семье, Роуз, — вкрадчиво напевает Ярек. — Не заставляй меня пожалеть о принятом решении.
И в этот миг внутри меня рвется последний шов, последняя хрупкая нить доверия, которую я питала к нашему руководству, к нашей системе и ко всему, во что когда-то так искренне и слепо верила. Я неотрывно смотрю на тело Питера, и мой разум уже вовсю каталогизирует улики, выстраивает теории и намечает следующие шаги. Потому что теперь я уверена на все сто процентов. На нас охотится вовсе не тварь, как пыталась внушить Мизия, а человек.
А Совет его покрывает.
Я бреду обратно к Дому Цзы, не забыв забрать свой чемодан из переулка, где бросила его целую вечность назад — тогда, когда Марина подарила мне надежду, что Джонас может быть жив. По дороге я почти не чувствую ног. В голове бушует шторм, мысли сталкиваются на такой бешеной скорости, что я не в силах зацепиться ни за одну из них. Щека все еще горит там, где меня ударил Ярек. Нападение животного. Эти слова эхом отдаются в сознании — пустые, фальшивые и нелепые.
Я тру ладони об рукава, пытаясь унять дрожь, которая никак не связана с осенней прохладой. Вокруг меня деревня продолжает жить своей обычной, размеренной жизнью, словно мир не перевернулся навсегда. Мельник тащит мешки с зерном к пекарне. Из чьего-то окна доносится девичий смех. Вдалеке по улицам разносится резкий, звонкий стук зубила каменщика по камню.
Никто вокруг не видит этой гнили.
Слишком много насилия за слишком короткий срок — я чувствую, что буквально рассыпаюсь на части. Дыхание становится частым, прерывистым. Я заставляю себя переставлять ноги, не отрывая взгляда от маячащего впереди Дома Цзы. Мне нужно оказаться в безопасном месте, где я смогу наконец подумать.
Я испытываю колоссальное облегчение, обнаружив, что дома никого нет. Уж точно не я буду готовить обед для этого семейства.
Я взбегаю по лестнице на второй этаж, сгорая от жажды найти ответы.
И, кажется, я знаю, где их искать. После всего, что я увидела сегодня — столь чудовищного беззакония, что оно едва умещается в моей голове, — я окончательно убеждена: моя мать знала что-то очень важное.
Что-то, что стоило ей жизни.
Как же хорошо, что я нашла ее спрятанный дневник.