Гриффон дает мне всего секунду, чтобы прийти в себя, после чего объявляет сбор оконченным и кивком указывает в сторону деревни.
— Сегодня и завтра вечером я на патрулировании. Начнем тренировки послезавтра. А пока советую тебе поторопиться. Моя мать скоро вернется со своей смены.
От его недавнего хорошего настроения не осталось и следа.
Я не настолько глупа, чтобы тешить себя иллюзиями, будто мы теперь близки. Неприязнь Гриффона ко мне пустила слишком глубокие корни, да и моя собственная росла не по дням, а по часам. И все же, по пути в деревню меня не покидает надежда. Я уже не так одинока, как сегодня утром.
Этого чувства почти достаточно, чтобы заглушить в мыслях угрозу Мизии:
«И чтобы к полудню обед на всех был готов, не то что вчера. Заставишь нас ждать — пеняй на себя».
Заметив чабрец и орегано, растущие на открытой полянке у самого ручья, я на бегу срываю несколько веточек, мысленно ругая себя за то, что утром даже не заглянула в кухонные шкафы. Но откуда мне было знать, как повернется день? Остается надеяться, что у Цзы найдется хотя бы дикий рис, лук, чеснок и сельдерей. С этими травами я смогу состряпать быстрый и вкусный конджи, если растолку рис перед варкой. Блюдо получается особенно хорошим, если добавить немного сладости, чтобы сбалансировать плотность зерна, но рассчитывать на мед в доме Цзы не приходится.
Я мчусь сквозь чащу, до боли желая поговорить с Джонасом, рассказать ему о своем дне, о том, что я узнала, и о том, что у меня скоро могут появиться друзья. Моя цель прежняя — выяснить, кто убил маму, и очистить имя брата, — тут ничего не изменилось, но, возможно, мне больше не придется нести это бремя в одиночку.
Спустя несколько минут бега в указанном Гриффоном направлении до моих ноздрей доносится родной запах дровяного дыма, ушей достигает приглушенный стук молота из новой кузницы, а впереди брезжит просвет в лесной темени. Я приближаюсь к деревне. Слава Стене. Могу только представить, какие мелкие пакости уготовила бы мне Мизия, вернись она домой в мое отсутствие.
Я чувствую гордость за то, чего только что добилась, возможно, даже слегка задираю нос. Я едва узнаю человека, в которого превращаюсь, но мне кажется, эта новая версия меня начинает мне нравиться.
Я уже собираюсь выйти на опушку, как вдруг звук в двадцати-тридцати футах слева заставляет меня замерсти как вкопанную. Альберт снова выслеживает меня? Но тут мелькает серая тень, и из зарослей выходит юная Венди из Дома Водопроводчиков. Я ныряю за вяз, чтобы понаблюдать. Я плохо знаю эту девочку: ей лет девять или десять, она маловата для своего возраста и кажется очень робкой.
Как и мне, ей совершенно нечего делать в лесу.
Она замирает, принюхиваясь, словно дикий зверек, и вдруг замечает нечто, отчего испускает полный ужаса писк. Я перевожу взгляд туда же, радуясь, что меня скрывает густая листва. Кровь стынет в жилах: к ней на лошади трусит Ярек, и лицо его чернее тучи.
Если бы Венди не вышла из леса первой, я бы натолкнулась прямо на него! Меня бы высекли и, скорее всего, заперли под замок. Ноги подкашиваются от облегчения. Именно поэтому мне требуется несколько секунд, чтобы заметить корзину с яблоками в руках маленькой Водопроводчицы.
Проклятье! Что она натворила?
Я присутствовала на родах Венди вместе с бабушкой. Плод шел ногами вперед; бабушка тогда была благодарна мне за помощь. Роды длились много часов, и когда Венди, наконец, появилась на свет, она была синей. Бабушка била ее по ягодицам, пока малышка не закричала. Мы все тогда плакали от радости.
Венди — желанный ребенок, любимый ребенок. Ребенок, который знает правила.
У нее не должно быть этих яблок.
Я еще сильнее вжимаюсь в кору дерева.
Ярек подносит к губам висящий на шее свисток. Раздается пронзительный визг, и уже через пару секунд рядом объявляется Леонидас — конь молодого стража фыркает и бьет хвостом. Не знаю, почему я испытываю облегчение от того, что Гриффон не мог явиться на этот зов.
— Неси сюда яблоки, девчонка! — кричит Ярек, спешиваясь. Голос можно было и не повышать — он стоит в десяти футах от нее.
Она падает на колени, но не в знак протеста, а от дикого страха. Ее бьет такая крупная дрожь, что это видно даже из моего укрытия. Девочка бросает взгляд через плечо — движение кажется непроизвольным. Я смотрю в том же направлении. Грудь сдавливает спазм: в листве прячутся брат с сестрой из Дома Стекольщиков.
Должно быть, это была просто глупая детская игра, спор — пробраться в лес и набрать плодов. Все трое оказались храбрее, чем я в их возрасте. Да что там, они храбрее, чем я сама еще сорок восемь часов назад.
— Простите, — лепечет Венди. — Я несла их, чтобы поделиться, честное слово. — Ее голос срывается. — У нас не было ничего сладкого с самой… — Она едва не произносит «свадьбы», моей свадьбы, но вовремя прикусывает язык.
Ярость Ярека растет. Я вижу это по его лицу, хотя говорит он вкрадчиво и тихо:
— Неси их сюда, — повторяет он, и эта нарочитая, размеренная мягкость заставляет волоски на моей коже встать дыбом. — Ты ведь не была настолько глупа, чтобы набрать их в эвакуированном саду? Если так, ты могла подцепить Векс.
Она мотает головой, и я вижу, каких усилий ей стоит снова не посмотреть на друзей.
Только не выдавай их!
Венди поднимается на ватных ногах и преодолевает разделяющее их расстояние. Голова ее покорно опущена, словно она приближается к древнему монарху.
Это зрелище оставляет мерзкий осадок. В Долине мы все равны.
Венди опускает корзину перед Яреком.
— Выбери одно для меня, — приказывает Ярек. — Самое сладкое, что у тебя есть, дитя.
Она стоит ко мне спиной, а лицо Ярека скрыто тенью, так что я не вижу их лиц — только физиономию Леонидаса, остающегося в седле. Его рот расплывается в горькой, торжествующей ухмылке.
Мне стоит колоссальных усилий не выскочить из кустов и не содрать это спесивое выражение с его лица. Но мое появление сейчас никак не смягчит ее участь, а лишь гарантирует наказание мне самой. Да и что ей грозит? Она ведь ребенок. Обычная детская ошибка. Никто не станет пороть девочку ее лет. Возможно, этот случай даже заставит Ярека вернуть Окружение.
Так назывался наш прежний метод правосудия — то, как мы поступали до появления позорных столбов. Мы вставали кольцом вокруг провинившегося, говорили с ним, пели и делились воспоминаниями о том, за что мы его любим, направляя человека обратно к той его лучшей версии, которую мы знали. Это была реакция на проступок, призванная восстановить гармонию, а не причинить боль. Как хорошо было бы вернуться к этому!
Внезапный ужас пронзает внутренности, когда я ловлю себя на этих мыслях. Я снова уговариваю себя жить тихо, не высовываться и следовать правилам. Эта привычка въелась так глубоко, что работает на уровне мышечной памяти. Если я хочу быть достойной доверия моих новых товарищей, я обязана защищать тех, кто нуждается в помощи, чего бы мне это ни стоило.
Я расправляю плечи.
Я уже делаю шаг из-за деревьев, когда чья-то рука мертвой хваткой вцепляется в мое запястье. Это Ээро. Лицо его бледно, указательный палец прижат к губам. Тсс.
Я отчаянно мотаю головой. Мы не можем бросить ее одну!
Но Ээро не выпускает меня. Пытаясь беззвучно вырваться из его хватки, я не свожу глаз с Венди. Она копается в корзине, выбирая лучшее яблоко для Ярека. Мое сердце разрывается от вида этой детской невинности.
Когда она протягивает плод, это оказывается идеальный красный шар. Мне невольно вспоминается старая сказка. Я пытаюсь судорожно вспомнить, чем там все закончилось, когда Ярек совершает молниеносное движение. Секунду назад его нож с перламутровой рукоятью покоился на поясе, а в следующий миг он уже бликует на полуденном солнце, отсекая палец Венди.
Ребенок испускает истошный крик агонии и роняет яблоко; кровь хлещет из раны, щедро орошая иссушенную землю.
Мои ноги подкашиваются, я мгновенно забываю о борьбе с Ээро.
— Око за око, нарушительница, — негромко, пугающе мягко произносит Ярек. — Ты расскажешь всем, что воровала у Долины, и именно поэтому лишилась пальца. Пусть увидят, что бывает с теми, кто идет против правил.
Ярек вытирает клинок о плащ, после чего вскакивает в седло и пускает коня вскачь. Лео следует за ним, и оба Стража уносятся в сторону конюшен.
Все произошло так быстро, что мой разум отказывается верить в случившееся.
Ярек искалечил ребенка.
Ээро выпускает мою руку, его лицо онемело от шока.
— Я просто… я пытался защитить ребят в пещерах.
Хорошо, что он отпустил меня, потому что теперь, когда пролилась кровь, меня бы не удержала и целая армия. Тело действует само, опережая мысли. Крики Венди невыносимой болью отдаются в ушах.
— Сидите тихо, пока мы не скроемся из виду, на случай если они вернутся, — полушепотом кричу я двум испуганным детям Стекольщикам, все еще сидящим в кустах. Они вздрагивает, они и не подозревали о моем присутствии, но им хватает ума остаться на месте.
— Идем, — говорю я, подбегая к Венди. Я бережно заворачиваю отсеченный палец в дубовый лист и прячу в карман, бросив быстрый взгляд туда, куда ускакали Ярек и Лео. — Если поторопимся, моя тетя сможет его пришить.
Ее глаза на бледном, как полотно, лице кажутся огромными расколотыми яйцами.
— Прости, — всхлипывает она, — прости, мы не должны были брать яблоки. Мы втроем играли и нашли яблоню у льняного поля, прямо у кромки леса. Мы знали, что нельзя туда ходить, но все так голодают… Мы несли их Пекарям для пирогов, — хнычет она. — Я не крала.
— Я верю тебе, — яростно шепчу я.
До чего же мы докатились в этой Долине, если начали отрубать пальцы детям? Я срываю с нее передник, использую завязки вместо жгута, а самой тканью зажимаю рану, чтобы остановить кровотечение.
В этот момент в моей голове настойчиво бьется одна-единственная мысль.
Пожалуй, именно Ярек — тот самый человек, которого следовало бы Собрать.
Я содрогаюсь от зародившейся во мне жестокости, но гнев и не думает остывать. Я не могу отплатить ему тем же кошмаром, но в моих силах сделать так, чтобы его жизнь стала чертовски неудобной. Потратив полсекунды, я прячу в карман маленькое яблоко и полоску коры скользкого вяза, после чего подхватываю девочку под руку и веду к своему прежнему дому.
Тетя Флоренс стоит у плиты, занимаясь обедом, когда я с шумом вваливаюсь в дом, ведя Венди. Я усаживаю ребенка на кухонный стул и протягиваю тете завернутый палец.
— Мне нужно бежать, — говорю я, хотя всем сердцем хочу остаться.
— Опиумную настойку в руки — и марш отсюда, — командует она.
В экстренных ситуациях Аптекарь не тратит время на пустые расспросы. Взгляд тети Флоренс за толстыми стеклами очков предельно сфокусирован, пока она осматривает рану Венди. Мой наспех наложенный жгут остановил самое сильное кровотечение. Всхлипывающая девочка выглядит изнуренной, но держится отрешенно — шок пройдет, когда тетя начнет промывать рану. Пусть Флоренс и не так искусна в наложении швов, как я, дело свое она знает. Она спасет палец.
И все же уходить тяжело. Я протягиваю ей настойку.
— Я могу согреть воду.
— У меня как раз закипает для каши, удачно совпало. — Тетя Флоренс уносит палец к раковине, чтобы очистить его. — Тебя накажут за то, что ты взялась за старое ремесло, так что проваливай.
Вот и все. Я больше не Аптекарь, но еще и не Страж.
В этом пограничном состоянии я чувствую себя по-настоящему опасной.
Я прибегаю на деревенскую площадь, едва переводя дыхание, и успеваю лишь крикнуть в окно Пекарни, что у льняного поля на земле лежат яблоки. Затем я влетаю в Дом Цзы — здесь серо, неуютно и пусто.
Прерывисто дыша, мне пришлось бы долго объясняться, застань меня кто-то из Цзы, я принимаюсь метаться по кухне, распахивая шкафы и морщась от странного запаха, заполнившего комнату. Планшет унесли. Мне до безумия любопытно, где он заряжается и какие команды нужны для того, чтобы поднимать и опускать Сборочную корзину, но сейчас моя главная задача — раздобыть хоть какие-то продукты и успеть приготовить обед.
Каждой семье полагается одинаковый паек на человека: дикий рис, овсяные хлопья, свежие фрукты и овощи, которые каждую пятницу доставляют Дом Фермеров в зависимости от сезона. Хлеб, когда он был в свободном доступе, Пекари приносили по вторникам и воскресеньям. Муку из сверчков и мучных червей доставляют по средам работники инсектариев.
Цзы свалили свои припасы в шкафы как попало, без малейшего намека на порядок. Отсюда и этот гнилостный запах. Сморщенная, обмякшая морковь, превратившиеся в черную пушистую жижу помидоры, травы, ставшие единым неопознаваемым склизким месивом. Чем они вообще питались? Подобная расточительность шокирует, но у меня нет времени на разборки. Нужно срочно ставить еду на огонь.
К огромному облегчению, я нахожу банку с диким рисом, а неподалеку — стебель сельдерея, который еще можно реанимировать. Увядшая морковь придет в норму, как только напитается водой, да и найденный лук оказывается в приличном состоянии. Под раковиной, в прохладном месте, я даже натыкаюсь на банку с пригодными в пищу мучными червями. Они добавят белка и придадут блюду приятный ореховый привкус.
Первым делом я тщательно мою руки с мылом в горячей воде. Затем ставлю кастрюлю на огонь, использую пыльную ступку и пестик, чтобы растолочь рис, и быстро шинкую овощи вместе с чабрецом и орегано, которые сорвала у ручья. Я бросаю все это в кипящую воду вместе с промытыми мучными червями.
После этого я беру кастрюлю поменьше и ставлю кипятиться вторую порцию воды — для отвара из скользкого вяза.
Отец в шутку называл этот рецепт «помойным супом», когда учил меня его готовить. Когда отвар становится темным и концентрированным, я очищаю и мелко режу припасенное яблоко, бросая его туда же, чтобы заглушить горечь самого мощного слабительного, какое только можно найти в наших краях. Затем я выливаю получившуюся микстуру прямо в кастрюлю с рисом.
Пусть эти Цзы подавятся.
Я расхаживаю по кухне, ожидая их прихода, но вовремя одергиваю себя. Я одна в доме. Лучшего момента, чтобы заглянуть в мамин дневник, не найти.
Преодолевая ступеньки через одну, я поднимаюсь наверх и достаю записную книжку из-под матраса, с облегчением убедившись, что она на месте. Я открываю страницу, где выписаны все найденные мной буквы, за вычетом V-E-X.
Остается: HAROTIS.
Я возвращаюсь к началу дневника, бегло просматривая уже изученные страницы, чтобы убедиться, что система действительно работает. Ошибки реальны. И когда я дохожу до страниц, которые еще не исследовала, мне почти сразу попадается очередная нестыковка.
В заметке о мяте утверждается, что она обладает естественным магнитным полем, способным притягивать металлы. Абсурд. Стоит слегка присмотреться, как я замечаю более темную букву n в слове mint. Я заношу ее в свой список. Теперь у меня есть HAROTISN.
Кровь начинает пульсировать в венах. Я рассчитываю быстро найти остальные буквы, но следующие записи оказываются более туманными, а растения — менее знакомыми. Например, статья о зимолюбке гласит, что ее следует избегать при лечении почек, а в заметке оралии утверждается, что она является основным средством против наружных грибковых инфекций. Не зная наверняка, правдивы ли эти сведения, невозможно понять, служит ли едва заметное изменение толщины букв намеренной подсказкой. Сердце сжимается от тоски — если бы только у мамы было время завершить мое обучение! В этот момент снизу доносится стук открывшейся входной двери.