— У тебя такие красивые волосы, — говорит мне Артемизия Цзы, снимая ленты и колокольчики. Мать Гриффона — высокая, мускулистая женщина; ее темные волосы сострижены почти под корень. Выражение ее лица скорее задумчивое, чем доброе. Она продолжает: — Похоже, они вьются от природы, хотя трудно сказать наверняка. Никогда не видела тебя с распущенными. Это отсутствие тщеславия сослужит тебе хорошую службу на поприще Стража.
Долина Ноя требует баланса во всем. Поскольку утром в день моей свадьбы в моем семействе было больше домочадцев, чем в семье Гриффона, я обязана переехать к нему, приняв их ремесло, фамилию и семью как свои собственные и оставив прежнюю жизнь позади.
Мои свадебные ленты падают на пол, словно сброшенная кожа. В каком-то смысле, наверное, так оно и есть.
— Я говорила Яреку, что нам следовало объявить об изменении правил Сбора Урожая до того, как кто-то успеет совершить ужасное преступление. Просто все произошло так быстро… этот твой брат, вонзивший нож в Генриетту.
Шорох. Еще одна лента скользит на пол. Динь — весело отозвался колокольчик.
Артемизия («Мизия, пожалуйста», — настояла она, хотя я не проронила ни слова) и я находимся на первом этаже двухэтажного дома Цзы. Этот этаж представляет собой одну большую комнату, половину которой занимает кухня, обставленная простым дубовым столом с шестью стульями, дровяной печью, раковиной и шкафами. На противоположной стороне располагаются сложенный из речного камня камин с ничем не украшенной сосновой полкой, два крепких кресла-качалки и диван, обтянутый тяжелой, посеревшей от времени тканью. На единственной полке стоят книги по их ремеслу; я не вижу здесь других текстов, ни картин, ни гобеленов — ни единого штриха, дарующего тепло. Четыре стены — обнаженное дерево, лишенное даже известковой побелки, которую большинство деревенских жителей используют, чтобы сделать интерьер светлее.
Я сижу на одном из кухонных стульев лицом к ростовому зеркалу — предмету, которым должен владеть только Дом Портных. Мизия стоит позади меня. Я не смотрю на свое отражение, потому что знаю: оттуда на меня взглянет лицо моего брата. Дрожь сотрясает меня каждые несколько секунд.
Джонас.
— Но невесте, конечно, хотелось бы узнать об изменении правил заранее. Твой брат вознесся через Врата Эдема к Небесам, но сюрприз есть сюрприз, даже когда это хорошая новость, — продолжает она. — Неудивительно, что ты решила отложить свадьбу. Через несколько дней мы устроим скромную церемонию. Прицепим ее прямо к чьей-нибудь еще.
«Я решила отложить свадьбу?» Ощущалось это скорее так, словно я умерла.
Когда корзина с Джонасом поплыла вверх и скрылась из виду, моя мимолетная ярость уступила место столь глубокому отчаянию, что, казалось, сердце вот-вот остановится. Язык не слушался, ноги не двигались. Ярек приказал немедленно провести похороны моей матери; ее тело завернули в саван и отправили наверх в ту самую секунду, как вернулась пустая корзина, унесшая Джонаса.
Соджорнер, Верховная Жрица, подбежала, чтобы обнять меня, как только закончила короткую погребальную церемонию. Она шептала мне на ухо бессмысленные слова, явно пытаясь утешить: «То, что ты наследуешь, не определяет тебя. То, что ты решаешь нести в себе, — вот что создает тебя».
Я не шелохнулась.
Я не знаю, сколько прошло времени; помню лишь, что, в конце концов, сквозь мой шок пробился гул шепотков. Ярек и Мизия материализовались рядом, заслоняя собой Врата Эдема. Ярек выглядел оскорбленным, Мизия — раздраженной. Они склонили головы друг к другу, разглядывая меня так, словно нашли что-то мерзкое на подошве своих туфель. Наконец, они, похоже, пришли к какому-то согласию, и Мизия подошла и ущипнула меня за нежную кожу под мышкой. Этого хватило, чтобы расшевелить меня, хватило, чтобы заставить меня двигаться и увести за собой сюда.
В дом Гриффона.
В мой новый дом.
Насколько одиноким чувствовал себя Джонас, когда плыл к вершине Стены, глядя вниз на единственный дом, который он когда-либо знал? Как страшно ему было в последние мгновения? Согласно доктрине Долины, те, кто выбран для Сбора Урожая, принимаются Солнцем, а их дух обретает вечный покой в награду за самоотверженность. И все же мы иногда слышим крики, когда те, кого уносит Сбор, достигают вершины, — крики и жуткие хрустящие звуки. Но не всегда.
Не всегда.
Мой брат мертв.
Грудь сжимает спазмом. Только не мой близнец. Я не вынесу этого, не выживу, если это правда. И я возвращаюсь к единственным двум мыслям, способным удержать меня на плаву: узнать, кто на самом деле убил мою мать, и заставить Ярека и Гриффона страдать так же, как страдаю я. Я выуживаю из глубин ту вспышку ярости, которую ощутила у Стены, клянясь посвятить каждую крупицу оставшейся жизни тому, чтобы они познали ту же невыносимую муку, что терзает меня сейчас. Эта жажда мести идет вразрез со всем моим воспитанием, с тем, кем я себя считала, но только близость к этой злости удерживает тьму на расстоянии.
Дом Цзы познает такое разорение, какого еще никогда не видел, и придет оно изнутри их собственного очага.
Где-то на периферии сознания я задаюсь вопросом, куда ушли Гриффон и Ярек после того, как обрекли Джонаса на смерть. Они не пошли обратно с нами. Я помню только Мизию, которая прижимала к себе планшет одной рукой, а другой вела меня.
Проклятое богом высокотехнологичное устройство лежит неподалеку, на кухонном столе. Это плоская матово-черная плита размером с энциклопедию, хотя гораздо тоньше. Поверхность ее гладкая, бесшовная, и для своих размеров она кажется странно тяжелой — явно создавалась на века. Никаких видимых кнопок, лишь едва заметная сетка насечек у одного из краев. Повинуясь импульсу, я прикасаюсь к экрану точно так же, как видела это у Ярека — и у Хранителя Записей, в те времена, когда их Дом еще отвечал за Сборы Урожая. Под моими пальцами поверхность ощущается прохладной и скользкой, но ничего не происходит.
— В нем кончился сок [прим. пер.: в оригинале out of juice — разговорное выражение, означающее разрядку батареи, переданное здесь близким по смыслу просторечием]. — Мизия цыкает языком. — Боюсь, большая часть наших технологий Прежних Времен дышит на ладан. Раньше этот планшет заряжался от солнца за час, по крайней мере, так говорит Хранитель Записей. Теперь на это иногда уходят дни. К тому же, его нужно заряжать после каждых пары использований.
Для меня это пустые слова, за исключением одного: помимо управления корзиной, планшет решает, кто именно отправится на Сбор Урожая. Он черпает данные переписи у Хранителя Записей, чтобы подсчитать рождаемость, смертность, запасы продовольствия, размер семей и прогнозируемый урожай, а затем запускает формулу для выбора счастливчика. Внезапная мысль вонзается в мою голову: «Если планшет умрет окончательно, плановых Сборов больше не будет? Могу ли я уничтожить его, избавив другие семьи от этих страданий?»
Мой разум мгновенно бледнеет от этой еретической мысли. Скорбь туманит мой рассудок. Сборы Урожая — наша величайшая честь. Без них наше население разрослось бы слишком сильно, и многие внутри нашего ограниченного Стеной рая умерли бы от голода или были бы вынуждены прибегнуть к насилию, чтобы выжить.
Мизия подбирает планшет и несет его к шкафу, словно защищая от меня. Я замечаю, что на самом деле она не так уж высока. Это то, как она держится, заставляет ее казаться больше и сильнее.
Она прячет его в кухонный шкафчик и закрывает дверцу с щелчком.
— Но ты узнаешь все тонкости работы с планшетом теперь, когда ты принадлежишь к Дому Стражей, — продолжает она. Она говорит об этом так, словно ее семья всегда была смотрителем этого устройства. — Конечно, твое обучение не может начаться, пока вы не обвенчаетесь. Но в нашем доме вы с Гриффоном будете делить его комнату. Как муж и жена.
Я не произнесла ни слова с тех пор, как умоляла пощадить Джонаса. Но это, наконец, возвращает мне дар речи. Я не стану спать рядом с человеком, который вел моего брата к корзине Сбора.
— Вы думаете… — мое горло сорвано от крика, голос звучит хрипло и надтреснуто. — Думаете, я могла бы получить отдельную комнату, пока свадьба не станет официальной?
Мизия улыбается, принимая мою тревогу за скромность:
— Ну, у нас наверху всего две спальни, и мы не можем отправить тебя обратно в твой старый коттедж! Как это будет выглядеть? К тому же, это просто заминка, что вы с Гриффоном еще не женаты. Мы ведь можем закрыть на это глаза, верно? Ради общего блага?
Когда я моргаю, веки словно скребут по глазам. Смерть моего брата — это всего лишь заминка?
— Я не буду спать с Гриффоном. — Теперь, когда я высказалась один раз за сегодня, слова даются легче. Что еще мне терять? — Не сейчас. Никогда.
Мизия посмеивается. Это теплый звук, пускай даже ее слова стирают меня в порошок.
— Не глупи. Ты будешь делить ложе со своим суженым. Мы не можем упустить возможность вырастить новых маленьких солдат.
Я принадлежала к Аптекарскому Дому. Я знаю, как устроено размножение, и у меня нет ни малейшего намерения становиться племенной кобылой. Стражи и Фермеры — единственные, у кого для ремесла выделено более одного коттеджа. Они прекрасно справятся и без моих благословенных усилий.
— Ты, должно быть, измотана. — Мизия хлопает меня щеткой по макушке, возвращая мое внимание в комнату. — Да и ужинать уже слишком поздно. Почему бы тебе не отдать мне это платье для чистки и не отправиться спать?
Я хватаюсь за лиф своего платья, как за спасательный круг:
— Я не взяла с собой другой одежды.
После свадебной церемонии молодожены должны пройти шествием по деревне, благословляя каждого жителя, прежде чем дойти до старого Дома того, кто уходит, чтобы забрать свои вещи. Затем пара направляется к новому Дому, приносит присягу верности, и на их тела наносят татуировку Дома — единственную постоянную отметину, дозволенную внутри Стены. Символ Стражей — три горизонтальные линии в полдюйма под левым глазом. Мы с Гриффоном так и не совершили этот путь. Наши лица чисты, мои сумки все еще дома. Все, что у меня есть, — это красное свадебное платье на теле и тонкое исподнее под ним.
— Я заберу твои вещи завтра, — жизнерадостно говорит Мизия, протягивая руку. — Не о чем беспокоиться.
Она говорит это так, словно ожидает, что я разденусь прямо перед ней. На кухне!
— Вы не могли бы проводить меня в мою комнату, пожалуйста? — я удивлена твердости собственного голоса. Если она надеется сломить меня, ей придется постараться получше. Сегодня скорбь покрывает меня своей странной броней.
— Полагаю, ты хочешь увидеть, где будешь спать, — произносит Мизия после паузы, сузив глаза. — Сюда.
Она начинает подниматься по деревянной лестнице. Я бросаю еще один взгляд на шкаф, прежде чем последовать за ней, удивляясь тому, что мое сердце все еще бьется, что горе не сковало его льдом. Я потеряла мать и брата за один день. Мои чувства к матери сложны. Моя скорбь по близнецу — абсолютна.
«Прости меня за то, что я позволила им забрать тебя».
Одно-единственное холодное утешение пробивается сквозь мое горе: мой собственный проступок не мог обречь Джонаса. Если бы Совет знал, что я тайно ношу лекарства старикам, мое имя назвали бы рядом с его именем. Деревня действительно верит, что он убил нашу мать.
Верхний этаж дома Цзы устроен так же, как мой прежний дом, но он меньше. Если в Аптекарском коттедже четыре спальни, то в доме Цзы их всего две: одна слева, другая справа. Мизия открывает дверь слева от нас.
— Это была комната Гриффона. Теперь она твоя. Твоя и его.
Я переступаю порог. Спальня обставлена просто. Матрас, достаточно широкий для двоих, но всего одна подушка. Постель аккуратно заправлена, что приносит мне крошечное утешение. По крайней мере, мы с Гриффоном оба любим порядок. Прикроватная тумбочка. Комод. Платяной шкаф. Письменный стол.
Я чувствую, как подступают слезы.
Мизия не сдвинулась с дверного проема. Ее лицо ясно дает понять, что ей нужно платье. Что ж, отлично. Я буду счастлива никогда больше не видеть это багровое чудовище. Оно напоминает мне о том, что я потеряла. Я стаскиваю его и протягиваю ей, надеясь, что успела вытащить крошечного деревянного кролика достаточно быстро, чтобы она не заметила. Моя сорочка сшита из тонкого, натурального льна. Меня начинает бить крупная дрожь; игрушечный кролик зажат в моей ладони.
Я чувствую, как Мизия оценивающе разглядывает меня, но отказываюсь шевелиться, пока она не уйдет. Я не доставлю ей такого удовольствия. Пусть глазеет. Слеза катится по моей щеке и горячей каплей падает на ногу. За ней быстро следует другая, а затем еще одна.
Наконец, Мизия уходит, закрывая за собой дверь.
Я бросаюсь к кровати и ныряю под одеяло. Этой ночью мне не уснуть.