Джонас.
Я моргаю, прогоняя из глаз сонный песок.
Мне снилось, будто мы с ним играем в поле, плетем венки из одуванчиков и ловим лягушек в то самое время, когда должны были собирать цветки ромашки для бабушки. Он над чем-то смеялся, смеялся так сильно, что на глазах выступили слезы. Но затем смех сменился сковавшим его ужасом, от которого перехватило дыхание: появился Ярек, перекинул его через плечо и зашагал к Вратам Эдема.
Я проснулась как раз в тот момент, когда моего брата швырнули в корзину Сбора Урожая.
Я лежу в постели Гриффона, и память, точно тупой клинок, кромсает мой разум — вчерашний кошмар накатывает волна за волной. Джонас, стоящий над телом матери со сжимаемым в руке чистым ножом. Томрис, удерживающая меня. Странное выражение лица Августуса Водопроводчика. Видел ли он, кто убил мою маму? Или сделал это сам?
Джонас, должно быть, не знал, кто убийца, иначе он обязательно бы сказал. Он просто оказался не в том месте и не в то время. Наказан за попытку спасти собственную мать, за то, чему учился всю свою жизнь.
Кровь стынет в жилах, когда в памяти всплывают последние слова Джонаса.
«Я не убивал ее. Ты найдешь правду в коттедже Хранителя Записей. Ступай в хранилище».
Что он там увидел? Как это связано со смертью нашей матери? И неужели я всерьез подумываю о том, чтобы прокрасться в хранилище Хранителя Записей и выяснить, кто истинный убийца? С болезненным уколом смирения я понимаю: да, подумываю. Без этой последней ниточки, связывающей меня с Джонасом, я просто утону в приливе собственного горя. К тому же, моя мать заслуживает справедливости.
Я осторожно заглядываю за край кровати, стараясь не издавать ни звука. К счастью, Гриффона уже нет, его одеяло аккуратно сложено и убрано под подушку. Мне не нравится то, что я не слышала, как он ушел.
Я сползаю с постели, чувствуя, как рубашка Гриффона ласкает мою кожу. Было время — не так уж давно, — когда в его одежде я ощущала бы себя близкой к нему так, как позволяла себе лишь мечтать. Теперь же эта ткань — лишь напоминание обо всем, что я потеряла со вчерашнего дня.
Я внутренне собираюсь перед лицом наступившего дня и на цыпочках выхожу в коридор, а затем спускаюсь по лестнице (с гораздо меньшим изяществом, чем мой суженый, судя по тому, как громко скрипят подо мной половицы).
— Посмотрите-ка, кто наконец-то решил к нам присоединиться, — произносит Мизия, устроившись у печи. Всякое подобие улыбки, намек на то, что мы с ней в одной лодке, испарились. Что бы ни наговорил ей Гриффон прошлой ночью, она явно все еще расстроена. Она оценивающе оглядывает надетую на меня нижнюю рубашку сына, вскидывая брови: — По крайней мере, ты сразу взялась за дело.
Кожа на голове натягивается. «Какая мерзость», — думаю я. Моя мать никогда бы не сказала подобного Гриффону. Уже не в первый раз я задаюсь вопросом, каково это — расти с Мизией и Яреком в качестве родителей. Однако я не поправляю ее. Мне нужно ее доверие, если я хочу пробраться в то хранилище и найти убийцу мамы.
— Не знала, что у Аптекарей принято столь ленивое утро, — продолжает Мизия. — Завтрак закончился. Чтобы поесть, тебе придется дождаться ужина. — Она указывает на гору грязной посуды на столе и покрытую коркой кастрюлю из-под каши на печи. — Но прибраться ты можешь уже сейчас.
— Простите, — произношу я на автомате, хотя ее слова жалят. Аптекарский Дом работает круглые сутки, каждый день, а это значит, что мы воруем минуты для отдыха при любой возможности. И только глубокая скорбь виной тому, что я проспала дольше восхода солнца.
Мое извинение заставляет ее немного смягчиться.
— Ну, не нужно лебезить. Твоя леность и так наказана. Оказывается, до следующей недели нет ни одной свадьбы, к которой можно было бы тебя прицепить, а ты не можешь начать обучение, пока официально не станешь членом нашего Дома. Наставления Стражей священны — это одно из правил, которые я отказываюсь нарушать. Пока ждешь, будешь готовить и убирать. Можешь также поглядеть наши тексты, но не слишком увлекайся. Мы не Хранители Записей, чтобы гнить, уткнувшись носами в книги. — Она вскидывает подбородок, словно я хоть словом ей возразила. — Мы — Стражи. Мы защищаем, мы служим и мы не создаем проблем для Долины. Смею надеяться, ты в этом отношении лучше своего брата, по крайней мере.
— Поняла. — Мне удается сохранить покорный тон, несмотря на ее выпад. Знает ли она о визите Джонаса в хранилище? Это ведь был далеко не первый его проступок. Мальчишка в жизни не встречал комендантского часа, который смог бы соблюсти.
— Могу я навестить сегодня Аптекарский Дом? — спрашиваю я. — Забрать свои вещи?
— Я же сказала, что сама все принесу, — резко обрывает она.
Если она пойдет сама, я не смогу проскользнуть к коттеджу Сайнгалтов [прим. пер.: фамилия семьи Хранителя Записей], чтобы узнать, что видел Джонас.
— Это пустяковое поручение для ребенка. — Я ставлю на кон ее эго. — И уж точно ниже достоинства полноправного Стража.
Ее ноздри раздуваются, пока она изучает меня, и я изо всех сил стараюсь выглядеть невинной, радуясь, что моя репутация идет впереди меня.
Годы хождения по струнке приносят свои плоды.
— Ладно, — сдается она. — Если обернешься быстро. Никому не пойдет на пользу, если ты слишком долго будешь ошиваться возле своего старого Дома. Тебе нужно как можно скорее привыкать к нам.
— Спасибо. — Мне приходится подавить желание сделать реверанс, как мы делаем в часовне.
Или, что еще хуже, сорваться и ударить её ногой.
Эта мысль пугает меня — острая, чуждая, запоздалое эхо той ярости, что вырвалась на свободу вчера у Врат Эдема. Мне нужно срочно взять свое горе под контроль, пока я не совершила то, чего уже нельзя будет исправить.
Мизия скользит к входной двери, потеряв ко мне интерес.
— К полудню приготовишь нам обед. Сразу после него мы должны вернуться на патрулирование.
— Вы работаете в две смены?
За исключением нескольких ремесел, имеющих дело с чрезвычайными ситуациями, — животноводов, растениеводов перед заморозками, Аптекарей и Дантистов, — ни один гражданин не должен трудиться более десяти часов в сутки без специального разрешения.
Она застегивает портупею. Та сделана из той же кожи, что и ее брюки.
— Разумеется, — отрезает она. Ее взгляд останавливается на мне, и выражение лица становится пугающим. — На нас ведут охоту, Роуз. Кому, как не тебе, понимать это, учитывая, что случилось с твоим отцом.
Я не готова к этому напоминанию. За один день я потеряла слишком много, чтобы удерживать смерть отца в том ментальном отсеке, где ей положено храниться. Впервые за долгие годы это воспоминание с треском пробивает мою оборону.