Я нахожу свое свадебное платье скомканным под кучей грязных тряпок в пристройке для стирки. Мне приходит в голову, что хотя Мизия Цзы, возможно, и вдвое старше меня, по характеру она сущий ребенок. Опасный, прекрасно вооруженный, но тем не менее незрелый ребенок.
Я хватаю платье и встряхиваю его, но все без толку. Оно разит сыростью и плесенью. Я добавляю это новое зерно гневного раздражения к уже растущей внутри меня лавине, после чего натягиваю измятый наряд. Когда я выхожу на деревенские булыжные мостовые, я глубоко вдыхаю дымный воздух, замечая в нем резкую, зеленую нотку. Должно быть, Лесники жгут недавно расчищенный подлесок.
Мое красное платье горит ярким маяком в этом туманном, свинцовом дне. К счастью, те, кто работает на воздухе, уже заняты делом: Фермеры завершают осеннюю жатву, Стражи патрулируют окрестности, Плотники укрепляют ветшающие постройки Долины.
Я спешу к своему старому дому; мой план — переодеться как можно быстрее, а затем наведаться к Хранителю Записей. Мои туфли на жесткой подошве гулко стучат по камням, в точности как вчера. Через окно я замечаю дочь Пекаря, которая стоит по локоть в муке. Прежде чем мой сознательный разум успевает подавить привычку, я ловлю себя на мысли, что надо бы купить домой пирог со смородиной для Джонаса, и стрела горя пронзает мое сердце.
Лишь несколько человек встречаются мне на узкой каменной тропе, петляющей через нашу деревню с соломенными крышами, и все они поспешно отводят глаза. Не думаю, что дело в платье или в запахе плесени.
Они знают, что я сестра Джонаса.
Мне больно от того, как они избегают моего взгляда, но тут я вспоминаю, что поступала точно так же с теми, кто терял близких на Сборах Урожая до меня. Мое собственное страдание на миг вытесняется жгучим стыдом, разливающимся в животе. Отныне я буду лучше. А пока все, что я могу, — это опустить голову и спешить к Аптекарскому Дому.
…Перед которым я застываю, неподвижная, словно дуб, у двери, которая еще вчера была моей. Войти просто так или постучать, как поступил бы обычный односельчанин? Я стояла бы там до тех пор, пока действительно не пустила бы корни, если бы не уловила доносящиеся изнутри звуки перепалки. Я узнаю голос бабушки — более сильный, чем в последнее время, — но сердитый мужской голос мне незнаком.
Я рывком распахиваю дверь, готовая защищать бабушку.
И обнаруживаю Августуса, главу Дома Водопроводчиков, стоящего над ней. На его лице застыла та же непроницаемая маска, что и вчера над телом моей матери, и от страха земля уходит у меня из-под ног. Неужели он убивает нас поодиночке, одного за другим?
— Оставьте ее в покое! — кричу я, бросаясь на него.
Он легко уклоняется в сторону. Его борода пронизана сединой, лицо огрубело от ветров, но руки и грудь бугрятся узловатыми мускулами от вечного таскания тяжестей, долбежки и кручения труб — специфики его ремесла.
— Поосторожнее, девчонка, — произносит он голосом, шершавым, как скала.
— Сам поосторожнее! — огрызаюсь я, сжимая кулаки. Я понятия не имею, как драться, и не думаю о последствиях, с которыми столкнусь, если сделаю это, но я готова выяснить все на собственной шкуре прежде, чем позволю кому-то обидеть мою бабушку.
Августус фыркает.
Но отвечает мне бабушка:
— Это недоразумение, Рози, — говорит она своим слабым, скрипучим голосом. Она сидит в своем любимом кресле-качалке перед потрескивающим камином. Ее седые волосы заплетены в косу и перекинуты через плечо, а на коленях лежат пряжа цвета золы и старые вязальные спицы. — Со мной все в порядке.
Похоже, она говорит правду, но я никак не могу унять взлетевшее давление. Мой взгляд снова устремляется на Августуса, который продолжает изучать меня.
— Вам нужна медицинская помощь? — спрашиваю я. Зачем еще ему здесь быть?
Он снова фыркает:
— Не больше, чем любому другому. — Он кивает бабушке: — Поговорим позже, — произносит он и направляется к выходу, поравнявшись со мной у двери. Голосом, слышным мне одной, он шепчет: — Ты тоже пойдешь по стопам своей матери?
Мороз пробегает по моим венам. Как бы мне хотелось уметь защищаться, теперь, когда в Долине разгуливает убийца. Когда я ничего не отвечаю, он шумно выдыхает воздух и покидает коттедж.
— Не обращай на него внимания, Рози, — говорит бабушка, возвращая мое внимание к себе. — Он просто расстроен.
Я пытаюсь сориентироваться в происходящем. Что здесь только что было?
— Из-за чего?
— Из-за дурной сделки, которую он заключил, — отвечает она. — Мы забудем, что он приходил.
Мне хочется возразить, но я не стану спорить с ней. Даже если бы она не была моей старшей, ее хрупкое здоровье означает, что любой стресс для нее опасен. Болезнь бабушки неизлечима. Она скручивает ей кости и гложет изнутри, так что она не может удержать в желудке ничего, кроме бульона.
— В тебе сегодня чувствуется стержень, — замечаю я вместо этого.
Я пытаюсь удержать улыбку, но это выше моих сил. Вместо этого мои глаза жадно впитывают все то, что я всегда принимала как должное. Ароматный шалфейный чай бабушки, булькающий на плите; нарисованная Джонасом в четыре года семья из палочек, до сих пор приколотая к стене, потому что дядя Ричард очень ее любит; бутылочки с лекарствами, которых так много, что кухонные полки прогибаются под их весом. Здесь сосредоточено все самое доброе, и ничего из этого мне больше не принадлежит. Даже моя бабушка — если верить закону Долины.
— А ты выглядишь так, словно спала стоя, — поддевает она меня.
Но ее сотрясает приступ кашля, и я по опыту знаю, что она просто хорохорится. Как долго Августус пробыл здесь и каких сил ей стоил этот разговор с ним? Я бросаюсь налить ей кружку чая, потянувшись к нашему — нет, их — запасу меда, чтобы смягчить ей горло. Но когда я заглядываю в горшочек, он оказывается пуст. С тех пор как эвакуация из-за Векса [прим. ред.: Векс — внешняя угроза или катаклизм сеттинга] вынудила Пчеловодов закрыть половину ульев, мед стал дефицитом. Я наливаю в сосуд горячую воду, чтобы растворить остатки закристаллизовавшейся сладости, взбалтываю и выливаю медовую воду в кружку бабушки.
Я протягиваю ей питье:
— Тетя Флоренс и дядя Ричард на обходе?
— Да, — отвечает бабушка. — Решили, что лучше не останавливаться. Работа помогает справиться со скорбью.
Она балансирует на грани святотатства. Радость и празднование — единственные приемлемые реакции на Сбор Урожая. Должно быть, она имеет в виду только убийство мамы. Я смотрю на огонь, не чувствуя его тепла. Я знаю, что ее взгляд прикован ко мне, но не могу придумать, что сказать. Все кажется таким решенным. Таким окончательным.
— Посмотри на меня, Рози, — мягко просит она.
Я поворачиваюсь. Она раскрывает объятия, и я припадаю к ней как можно бережнее, принимая первое ласковое прикосновение с тех пор, как у меня отняли Джонаса. Но ведь его отняли и у нее тоже, верно? Она потеряла внука и дочь. И все же ее хватка сильна, и от нее пахнет домом. Меня внезапно душат слезы.
— Знаешь, я ведь изначально не принадлежала к Аптекарскому Дому, — произносит она несколько минут спустя, когда мои рыдания утихают.
Я шмыгаю носом. Я этого не знала. Спрашивать о прежней жизни считается грубостью. Я почти уверена, что именно бабушка меня этому и научила. Но раз уж она сама открыла эту дверь…
— Из какого Дома ты ушла?
Она гладила меня по волосам, но теперь ее ладонь замерла, покоясь на моем затылке.
— Из Водопроводчиков, если можешь в это поверить. Я знаю Гаса [прим. пер.: уменьшительное от Августус] на десятилетия дольше, чем ты живешь на свете. — Я слышу улыбку в ее голосе. — Я до сих пор могу починить протекшую трубу в мгновение ока. Или найти воду в песке. Глупо зарывать хороший талант в землю, тебе не кажется?
Острый разряд прошивает мой позвоночник. Если бы кто-то услышал ее слова, ее бы выпороли, невзирая на болезнь. Я чувствую вину за то, что позволяю этому разговору продолжаться, наверняка бабушка не в себе, но мне не хочется ее обрывать. В конце концов, я почти всю жизнь следовала каждому правилу, и это все равно не защитило мою семью.
— Переезд сюда стал настоящим потрясением, — продолжает она, — после того как я вышла замуж за твоего дедушку. Подумать только, сколько крови и слизи мне пришлось повидать. Первые недели меня тошнило чаще, чем наших пациентов. — Она тихонько смеется. — Столько новых правил нужно было выучить, столько медицинских процедур. Я была в ужасе. И в этом нет ничего постыдного. — Она поворачивает запястье, демонстрируя мне свою татуировку: — Я заслужила ее.
Я видела ее Посох Асклепия — символ Аптекарского Дома — так много раз, что считаю его частью ее самой. Я обвожу пальцем выцветшие синие контуры. Одна змея, обвивающая шест. Нам говорят, что это символ древнего бога медицины из далеких земель. Исцеление. Мудрость. Жертвенность. Вот что это значит для меня, и я всегда надеялась, что когда-нибудь такая же отметина украсит и мое запястье. Учитывая размеры семьи Николы по отношению к моей собственной, мне это и полагалось.
Бабушка снова принимается гладить меня по волосам. Ее прикосновения такие приятные, такие убаюкивающие.
— Ты знала Реату из Дома Химиков? — спрашивает она, как будто невпопад.
— Конечно, — отвечаю я.
То, что произошло с их семьей, было беспрецедентным.
Муж Химик, Отто, человек с громоподобным хохотом, удостоился чести Сбора Урожая прошлой зимой, оставив жену Реату и детей — Альберта и Мари. Альберт был всего на три года младше меня. Я знала его как тихого, может, немного медлительного парня. Он всегда справлялся со своими обязанностями, а частенько выполнял работу и за Марину. Он был по уши влюблен в дочь Хранителя Записей.
А потом случился тот жуткий несчастный случай.
Он караулил на дереве, засунув деревянную рогатку в задний карман брюк. Он собирался настрелять яблок для Марины, как делал это часто, забираясь повыше, чтобы достать для нее самые красные и сладкие плоды в Долине. Но в тот раз его нога соскользнула, и он рухнул вниз, сломав позвоночник.
Мы с Джонасом первыми оказались на месте. Нам удалось спасти ему жизнь, но не подвижность.
Дом Инженеров сконструировал для Альберта инвалидное кресло, и мы все стали реже обращаться к Химикам с просьбами. Но Реата, должно быть, так и не оправилась, потому что месяц назад она пробралась в коттедж Хранителя Записей, украла наш благословенный планшет, погрузила себя и детей в корзину и совершила самовольный Сбор Урожая. Вот почему планшет теперь хранится у Стражей, а не у Хранителя Записей.
Реата совершила самое страшное преступление из всех известных нам. Она обокрала Долину, лишив нас жизненно необходимых Химиков. Мой собственный Дом полагался на них при выращивании пенициллина. С тех пор мы остаемся без этого спасительного лекарства. Я никогда не смогу простить ей этого.
— К чему ты вспомнила Реату? — резко бросаю я.
— Она дружила с твоей матерью, — говорит бабушка, вскидывая бровь на мой тон, и в ее голос возвращается крупица прежней живости.
«Дружила». Бабушка как-то рассказывала мне, что раньше это слово значило для взрослых Долины гораздо больше. Мужчины и женщины из разных Домов проводили вместе вечера, гуляли, делились историями. Она говорила, что раньше жители деревни устраивали «обеденный обмен», когда два Дома выбирались случайным образом: один готовил на всех в первый вечер, а второй — на следующий, чтобы все могли поближе узнать своих соседей. Деревня жила как одна большая семья, говорила она.
У меня остались лишь смутные воспоминания о тех временах.
— Мы с твоей матерью оказали тебе медвежью услугу, так сильно опекая тебя, Рози, — продолжает бабушка, ошеломляя меня своим признанием. — Мы думали, что защищаем тебя, а ты прирожденный целитель, такая одаренная, что тебя было легко занять работой. Но всем нам нужны люди. Жизнь слишком тяжела, чтобы нести ее в одиночку.
Мне слишком стыдно признаться ей, что у меня нет друзей не потому, что она слишком сильно меня любила, а потому, что все считают меня помешанной на правилах доносчицей. Большинство подростков долины Ноя время от времени нарушают то или иное правило, прямо как Джонас, пробуя на вкус запретные ругательства и задерживаясь после комендантского часа. Но только не я. Моя принципиальность всегда бросалась в глаза, как коза в часовне. Если честно, в глубине души я даже обрадовалась недавней рекомендации Совета ограничить общение между Домами. Это означало, что Джонас чаще бывал дома.
Но бабушка слишком долго говорит крамольные вещи против системы. Я уже собираюсь предупредить ее, что ей нужно быть осторожнее, как вдруг входная дверь с грохотом распахивается.