Марина пытается избавиться от меня сразу после того, как Мисиа объявляет, что я буду помогать с переписью, но у меня нет ни малейшего желания возвращаться в коттедж Тзу ни на секунду раньше положенного. К тому же, мне кровь из носу нужно попасть в хранилище. Я следую за ней на улицу, поплотнее запахивая плащ.
— Марина, — окликаю я её, — я бы хотела начать подготовку к завтрашней работе уже сегодня.
Она ускоряет шаг, бросая через плечо:
— В этом нет необходимости. — В её голосе отчетливо слышится раздражение. — Твоя часть работы не требует никакого планирования.
— Это важная задача. Я хочу выполнить её хорошо, — настаиваю я, торопливо пристраиваясь рядом. — Если я хотя бы мельком взгляну на прошлогоднюю перепись, это поможет мне мысленно настроиться.
Она награждает меня испепеляющим взглядом, но возразить ей нечего: я не дала ей ни единого повода для спора.
— Плевать, — цедит она. — Но ко мне зайдёт Лозен, так что мне будет не до тебя. Может, Саймон поможет.
Даже лучше. Если уж мне приходится иметь дело с детьми Хранителя Записей, я стократ предпочитаю Саймона Марине. К тому же, я только что видела, как он разговаривал с Ээро в часовне. Если я потороплюсь, а Лозен отвлечет Марину, у меня появится шанс проскользнуть в подвал без лишних глаз.
Марина идет, высоко вскинув подбородок и напряженно поджав плечи. Я думаю, что мы так и дойдем в полном молчании, но вдруг она роняет:
— Тебе повезло, что твоя вторая свадьба выпадет на солнечный день. — В её тоне сквозит угрюмая зависть.
— А тебе повезло, что твой брат всё ещё с тобой, — отзываюсь я просто ради того, чтобы хоть что-то сказать. Мои мысли в этот момент заняты исключительно планом проникновения в подвал, как только мы доберемся до её дома.
Марина резко останавливается, её глаза вспыхивают яростью:
— Повезло?
Мне требуется секунда, чтобы осознать, что именно я только что ляпнула. Сердце пропускает удар. Внутри я могу разваливаться на части сколько угодно, но сейчас слишком опасные времена, чтобы демонстрировать это вслух.
— Я знаю, как сильно ты его любишь, — слова спотыкаются друг о друга, пока я пытаюсь исправить положение. — Я только это и имела в виду.
Её губы кривятся в высокомерной усмешке:
— Быть выбранным для Сбора — это великая честь, разве ты не согласна?
Я киваю, чувствуя, как бешено колотится сердце:
— Разумеется. — Я громко сглатываю. — Мы должны уповать на Стену.
Похоже, она хочет добавить что-то ещё, но вместо этого молча возобновляет шаг. До самого дома мы не произносим ни слова. У крыльца нас встречает Лозен — она лениво подпирает спиной стену коттеджа, уперев одну ногу в каменную кладку. Она приходится Леонидасу сестрой, но имеет мало общего как с ним, так и с их родителями. У неё длинные волнистые волосы, на первый взгляд каштановые, хотя я видела, как на солнце они отливают ярко-рыжим. Но самая примечательная черта её лица — это рот, уголки которого всегда приподняты, словно она знает какую-то восхитительную тайну. Я не помню, чтобы она когда-то входила в близкий круг Марины, однако за последние недели на праздниках и в часовне эти двое подозрительно часто держались вместе.
— Роуз Оллгуд, — произносит Лозен, отталкиваясь от стены. — Марина не предупреждала, что ты приглашена на наше дневное чаепитие.
— Она и не приглашена, — отрезает Марина. — Сама увязалась. Мисиа хочет, чтобы она завтра помогала мне с переписью.
Лозен ухмыляется:
— Не обязательно говорить об этом с такой кислой миной.
Я затаила дыхание. Никогда в жизни я не видела, чтобы кто-то осмеливался так разговаривать с Мариной Сейнгальт, включая её собственного отца.
— Да пошла ты, — бросает Марина, протискиваясь мимо Лозен в дом. Впрочем, в её словах нет настоящей злобы, и я беру себе на заметку этот урок: кажется, я только что узнала, как именно нужно себя с ней вести.
— После тебя, — говорит Лозен, отступая в сторону. Стоит нам оказаться внутри, как она без лишних предисловий переходит в лобовую атаку: — Ну так что, вы переспали? — спрашивает она, бесцеремонно плюхаясь на диван. Её глаза блестят, а на губах играет всё та же хитрая, лукавая улыбка. — Ты и Гриффон?
Марина задавала мне почти такой же вопрос сразу после Сбора Джонаса.
— Не твоё дело, — отчеканиваю я. Слова должны звучать уверенно, но мой голос предательски дрожит.
Лозен запрокидывает голову и заливается звонким лаем смеха:
— Ладно-ладно, цыплёнок. Не моё так не моё.
Марина садится рядом с ней, изящно скрестив ноги в лодыжках:
— Жаль только, что он тебя ненавидит.
— В часовне была эпичная сцена, — подливает масла в огонь Лозен, не теряя своей улыбки. — Можно подумать, его насильно женят на собственной матери. Как думаешь, что он выкинет в день настоящей свадьбы?
Лозен на два года младше меня, но умудряется заставить меня чувствовать себя неразумным ребенком.
— Думаю, это не имеет значения, — отрезаю я, сытая по горло этим разговором. Пусть думают, что хотят. Я тру переносицу. — Я бы хотела просмотреть прошлогоднюю перепись. Она в библиотеке?
— Да, — бросает Марина, разглаживая складки на тунике. — Думаю, сама дорогу найдешь. Пойдём наверх, Лозен. Я хочу показать тебе то, что у меня в комнате.
Лозен, кажется, уходит с неохотой. Её излишний интерес к моей персоне начинает серьезно тревожить. Поддавшись внезапной вспышке раздражения, я пристально смотрю ей прямо в глаза, затягивая паузу далеко за пределы приличия. Она сдается первой — подмигивает мне, соскакивает с дивана и устремляется вслед за Мариной вверх по лестнице.
— Я вижу тебя, Роуз, — доносится её голос уже со ступеней. — Твою настоящую суть.
Черта с два ты что-то видишь, — думаю я, направляясь к той части коттеджа, где располагается библиотека. Я даже не утруждаю себя притворными поисками документов по переписи. В моей голове набатом бьют предсмертные слова Джонаса:
«Всё совсем не так, как ты думаешь. Иди в хранилище».
Теперь, когда я стою на пороге прямого нарушения закона, пульс бешено колотится где-то в районе горла. Подозреваю, что Джонас сам спускался туда лишь однажды — он никогда не упоминал о хранилище до нашего последнего разговора.
Глухая, ноющая боль потери вновь прошивает меня насквозь — фантомная травма на месте, где когда-то была моя семья. Вместе с этой болью приходит отчетливое, яркое воспоминание: мама учит нас с Джонасом плавать. Отца к тому времени уже не стало, но это был один из тех редких дней, когда тетя Флоренс, дядя Ричард и Гран согласились полностью взять на себя аптечные дела, и мы устроили себе выходной. День выдался жарким и солнечным, вода была восхитительно прохладной. Я сразу же освоилась на глубине, а вот Джонас шел на дно как топор. Мама тогда пошутила, что его надо было назвать Галькой, на что он парировал: «Тогда тебя надо звать Горой, раз я из тебя получился». Это было так глупо и по-детски наивно, что мы хохотали до коликов в животе.
Это воспоминание буквально перехватывает мне горло.
Я судорожно сжимаю в кармане Счастливого Кролика, косясь в сторону жилых комнат семьи Хранителя Записей. Сверху доносится приглушенный смех Лозен и Марины — они явно чем-то увлечены. Саймон, если повезет, все еще болтает с Ээро. Где их отец, Дэвид, я понятия не имею, но по дороге из часовни мы его не встретили.
Безопасного момента не будет никогда. Нужно действовать сейчас.
Я решительно пересекаю библиотеку, пока остатки смелости окончательно не испарились. Нам рассказывали, что когда-то общие книги деревни хранились в часовне, но три поколения назад Совет Старейшин постановил перенести их в пристройку к дому Хранителя Записей, чтобы честно распределить обязанности — ведь у Хранителя, помимо переписи, других забот почти не было. И только благодаря этой перепланировке обычный человек вообще может легально подойти так близко к дверям самой секретной комнаты во всей Долине Ноя.
Деревянный пол тихонько поскрипывает под моими шагами. В такую прохладную погоду воскресный день идеально подошел бы для того, чтобы свернуться калачиком в кресле с хорошей книгой (что всегда поощрялось общиной), но все мои мысли сосредоточены на двери подвала. Она встроена прямо в книжные стеллажи и сделана из древесины, которая не растет в черте Стены — из кроваво-красного красного дерева, стянутого тяжелыми металлическими полосами. Вместо привычной ручки в самом центре красуется массивное кованое стальное кольцо.
Перешагивая через барьеры из многолетних догм и запретов, я протягиваю руку и хватаюсь за металл. Кольцо обжигает ладонь холодом.
Я тяну его на себя. Но дверь даже не шевелится. — Его нужно повернуть, — раздается из-за моей спины тихий голос.