Стражи набрасываются на меня прежде, чем я успеваю отреагировать. Из плеча сочится кровь, и, по крайней мере, один из моих швов разошелся. Единственное мое облегчение в том, что Ээро протаскивают мимо меня; он невредим, если не считать синяков, оставленных злобным Леонидасом. Никто не говорит ни слова, по крайней мере, я не слышу, когда Ээро, Сэл, Мерил и Оскара приковывают к позорным столбам, вместо того чтобы отправить в подвал часовни. Должно быть, причина в попытке побега Ээро.
Меня ведут к ним, и сухой щелчок свежей кожи разносится по площади. Неужели Кожевники изготовили новые плети вместе с поясами и подтяжками, которые они с любовью делают для каждого жителя, достигшего шестнадцатилетия? Мои друзья вскрикивают от боли, и я проваливаюсь в бездну шока, отключаясь от внешнего мира. Я почти не осознаю, как меня внезапно уводят от столбов — к какой судьбе, я не знаю.
Все это время у меня лишь одна мысль: Гриффон предал меня.
Дважды.
Что я наделала, раскрыв перед ним карты? Он есть и всегда был верен Яреку, даже ненавидя этого человека. Страж до мозга костей, не говоря уже о безумной влюбленности в мою школьную мучительницу. Я была идиоткой. Он, должно быть, подбросил те эскизы, чтобы размягчить меня, поцеловал, чтобы усилить опустошение, когда я пойму, кому на самом деле принадлежит его сердце. Вся его доброта была уловкой. И она сработала, не так ли? Я начала доверять ему, открываться, чтобы у него был шанс… что? Унизить меня?
Они с Мариной, вероятно, смеются над этим сейчас. Пораженные тем, что кто-то может быть таким доверчивый, таким отчаянно нуждающимся в компании, как Роуз Оллгуд.
Часть меня пытается возразить, что Гриффон не настолько бессердечен, да и у него нет свободного времени, чтобы в нашем возрасте тратить его на пережевывание унылых школьных издевательств. Я отчаянно хочу верить, что все это — какое-то душераздирающее, но в конечном итоге безобидное недоразумение. Но единственная информация, на которую я могу рассчитывать, это то, что я вижу собственными глазами.
Грудь сдавливает. Ко всему прочему, мое существование накликало беду на моих друзей. Они тренировались без происшествий, пока я не присоединилась.
Но почему Гриффон вообще начал тренировать их, если его интересовало только служение родителям? Я покусываю внутреннюю сторону щеки, пока Стражи тащат меня в подвал часовни. Ничего не имеет смысла. Все кажется зыбким, полная картина ускользает. Я не знаю, что делать с гневом и замешательством, текущими в моих венах, словно осколки стекла.
Меня бросают на пол погреба. Обычные столы и стулья сложены в стороне, пространство кажется огромным без них. Затем дверь со скрежетом закрывается, я даже не знала, что она может закрываться, и комната погружается в темноту.
Оставшись одна, я начинаю рыдать.
Примерно через полчаса дверь открывается вновь, и внутрь заталкивают моих четырех окровавленных друзей.
Мерил видит меня в углу и тут же ковыляет ко мне.
— Как плечо? — спрашивает она. Её только что выпороли, но она беспокоится о моей ножевой ране.
Я пытаюсь отползти назад, но прямо за мной стена. Добрая, настоящая Мерил еще не понимает, что я — причина их бед. Что именно меня поймал Леонидас. Я не могу вынести вида зарождающейся в ней ненависти ко мне.
— Дай нам взглянуть на тебя, — говорит Сэл, шаркая, чтобы встать рядом с ней. Оскар и Ээро следуют за ними. Все четверо сгорбились от боли, засохшие дорожки слез пачкают их лица, кровь капает со спин.
— Нет! — Паника душит меня. — Это всё моя вина!
Мерил качает головой, движение медленное и жалкое.
— Нет, это не так. Это вина Ярека.
Моя грудь вздымается от знакомого чувства вины, которое я унаследовала от матери.
— Ни у кого из нас не было бы проблем, если бы я не начала тренироваться с вами! До этого вы были в порядке.
У меня начинается гипервентиляция, дыхание перехватывает.
Сэл сгибает колени и с размаху бьет меня по щеке. Затем она выпрямляется, морщась.
— Годами ждала, чтобы сделать это, — говорит она. — Хотя не думала, что смогу сделать это на глазах у твоего суженого, — мрачно улыбаясь, она продолжает: — Мы никогда не были в порядке. Мы всегда рисковали, тренируясь. Не присваивай чужую вину. Это только замедлит нас.
Щека горит, но я больше не на грани обморока.
— Гриффон. Он метнул в меня нож.
— И хорошо, что метнул, — говорит Оскар. — Иначе остальные Стражи убили бы тебя сто раз. И были бы правы. Вся деревня видела, как ты собиралась пришпилить Леонидаса, как жука.
Голос Мерил тише.
— Он не мог просто позволить тебе заколоть его друга, Роуз. Неважно, что он к тебе чувствует.
— Он спас тебя от порки, — говорит Ээро, и в его голосе слышится нечто вроде восхищения. — Четверо Стражей удерживали его, когда он увидел, что тебя тащат к столбам. Должно быть, его отец решил, что пороть тебя — больше хлопот, чем оно того стоит, и махнул рукой, отправляя тебя в часовню.
— Для меня Гриффон умер, — выплевываю я. — Я видела, как он целовался с Мариной прямо перед тем, как я пришла на площадь.
Никто не отвечает на это, хотя на лице Сальваторы промелькнуло выражение жалости. Это ранит, особенно от неё.
— Неважно, — говорю я, желая, чтобы пол разверзся и поглотил меня.
За дверью подвала какой-то шум. Мы все напрягаемся. Кто идет за нами следом? Через несколько мгновений дверь открывается, и входит дядя Ричард, взволнованный, его рыжие волосы парят вокруг головы, как сахарная вата. Лео следует за ним, роясь в медицинской сумке моего дяди.
— Можешь взять это, — говорит Лео, вытаскивая набор для наложения швов. — Больше ничего.
— Никаких обезболивающих? — протестует дядя Ричард. — Никакой мази от ран после плетей?
Лео сверлит меня взглядом.
— Она не собиралась предлагать мне обезболивающее, прежде чем вонзить нож мне в грудь, не так ли? — рявкает он. — У вас десять минут.
Он с грохотом захлопывает дверь.
Милый, вечно взволнованный дядя Ричард осматривает сцену — я, съежившаяся в углу, Сэл, Оскар, Ээро и Мерил, стоящие рядом, спины их туник разорваны и окровавлены — и бросается к нам.
Сначала он подходит ко мне, чтобы осмотреть мое пульсирующее плечо, как мне кажется. Вместо этого он шепчет: — Мы слишком долго ждали. Мы должны вытащить вас всех отсюда.